Книга Утесы, страница 85 – Джули Кортни Салливан

Вторая жизнь: она стала художницей назло родителям. Переехала в Нью-Йорк. Выработала собственную живописную манеру. Чтобы было чем платить по счетам, устроилась продавщицей в магазин художественных принадлежностей, где познакомилась со многими начинающими живописцами. Она также подметала волосы в парикмахерской, работала няней, кассиршей в банке и продавщицей в отделе аксессуаров универмага «Блумингдейлз».

Возможно, в конце концов Мэрилин бы помирилась с родителями, но, когда ей было двадцать три года, ее мать умерла. Отец вскоре женился на лучшей подруге матери. Мэрилин была потрясена до глубины души. Она больше никогда не переступала порог родительского дома.

Они с Гербертом встретились на вечеринке в Нижнем Ист-Сайде, когда ей было двадцать шесть. Он был гигантом во всех смыслах этого слова. Рост – сто девяносто пять сантиметров, мускулистая грудь, широкие плечи. У него была густая черная шевелюра и кустистая черная же борода. Он был старше ее на десять лет, закончил Йель с дипломом магистра изобразительных искусств. Когда он говорил или смеялся, его голос и смех сотрясали стены, но он не показался Мэрилин заносчивым. По крайней мере, в начале.

Ей захотелось лучше его узнать; захотелось, чтобы он обратил на нее внимание. Оказалось, не она одна этого хотела. Но Герберт выбрал ее, и она очень обрадовалась. И удивилась. Мэрилин привыкла снова и снова называть свое имя людям, с которыми встречалась на вечеринках уже раз пять. Но Герберта ей почему-то удалось очаровать с первого взгляда.

Через восемь месяцев после знакомства они поженились в ратуше.

Герберт вырос в Миннеаполисе и был младшим из пятерых детей. Отец работал водопроводчиком, мать была домохозяйкой, а Герберту предстояло пойти по отцовским стопам. Он проработал с отцом несколько лет, а после заявил, что хочет поступить в художественный колледж. Родители не понимали, что это за профессия, но поддержали его выбор. Ему этого было достаточно.

Герберт был абстрактным экспрессионистом. Тогда все были абстрактными экспрессионистами, кроме нее. Работы Мэрилин казались немодными, зато она писала то, что хотела. Позже она решила, что Герберту, возможно, именно это в ней и нравилось: она не представляла угрозы его творчеству.

«Хрупкое мужское эго», – сказала Кейтлин, услышав эту историю, и многозначительно закатила глаза.

Мэрилин знала немало женщин, пытавшихся добавить в свои работы «мужественности», что бы это ни значило. Среди художников ходил старый анекдот о том, как Ханс Хофманн однажды похвалил картины Ли Краснер, заметив, что те «настолько хороши, что никогда не скажешь, что их нарисовала женщина». О Краснер вообще всегда говорили исключительно как о жене Поллока. Хотя тот, между прочим, у нее учился. Женщины сами распространяли этот стереотип, даже если не желали себе в том признаваться. Это часто влияло на их творчество.

Мэрилин никогда не пришло бы в голову изображать абстракции, как не пришло бы в голову становиться оперной певицей. Она писала крупномасштабные натюрморты со стеклянными предметами, пронизанными солнечными лучами. Покупала в комиссионках интересные вазы и просила друзей приносить ей стеклянные стаканы и графины необычной формы. Расставляла на столе у окна, иногда наливала немного воды, чтобы подчеркнуть игру света. Бывало, ставила тюльпаны в хрустальную вазу или добавляла маленький аквариум с золотой рыбкой.