Книга Девушка для услуг, страница 95 – Сидони Боннек

Джон отвечает:

— Я думаю, скоро три месяца.

Три месяца – меня как будто ударили под дых. Начинаю подсчитывать… Двенадцать недель – это наверняка слишком поздно для аборта. Ох, до чего же хочется сдохнуть! Они продолжают шептаться:

— Нужно отдыхать, побольше отдыхать после падения. Плацента наверняка пострадала от удара, необходимо соблюдать осторожность.

Моника отвечает:

— Да-да, пойду отдохну. Отдохну как следует.

Замерев, я стою у двери своей камеры и едва дышу. Эта женщина присвоила себе мою жизнь и мое тело. Я ношу ее ребенка, а беременна она! Представляю, как Моника поглаживает свой живот, наслаждается им, радуется, что должна теперь беречься. Она твердо в это верит. Она на третьем месяце беременности. Она сейчас пойдет отдыхать. У нее будет ребенок. Я всегда, вечно буду их рабыней. Ловушка захлопнулась.

В резиденции совсем нет собак. Это тем более странно, что заводить их вполне в стиле таких людей – людей с деньгами и прислугой, которая все за них делает, оставляя им время для приятной возни с животными. Однако здесь собака мне не встретилась ни разу. Поэтому, услышав лай, я не верю своим ушам. Это не тявканье, а злобный рык, исходящий из широкой, сильной глотки и заставляющий вибрировать челюсть настоящего хищника, охотника. Лай приближается, становится оглушительным – такой шум, думаю я, обязательно должен спровоцировать какую-нибудь вспышку. Я уверена: сейчас что-то произойдет. Я уже три дня лежу в постели, а Джеймс приносит мне еду и стоит на страже у двери моей комнаты. Похоже, он больше не работает. Я схожу с ума от страха. Не представляю для себя иного выхода, кроме как выброситься из окна. Я не видела Монику с тех пор, как на нее напала; наверное, она боится или меня, или реальности. Беременна-то я, а не она. Да, именно так: она непременно должна бояться; ей ведь надо играть беременную женщину в своем красивом доме, где все в белых и бежевых тонах – успокаивающих, беззаботных и столь любимых богачами. Она, конечно, сейчас разлеглась на диване и, слегка задыхаясь, держится за поясницу, представляя, как она родит ребенка. Я вспоминаю фото, где она кокетливо позирует с младенцем на руках. С Саймоном, которого она никогда не рожала, который не рос у нее в животе. Я вспоминаю ее болтовню о выборе имени – ах, она во время беременности заслушивалась дуэтом Саймона и Гарфанкела! Каких только историй она о себе не рассказывала! Но я теперь вижу испуганную Виржини с огромным животом, лежащую в нашей с ней комнате. Хозяйка не спеша пьет чай в своей бежевой кухне, наслаждаясь «The Sound of Silence»^[55]. Сейчас полдень, и я уже знаю, что скоро появится поднос с едой. Сэндвич с огурцом, йогурт с клубникой или абрикосом – и давиться нечем, и насладиться нельзя.

На моем этаже происходит какое-то движение: кто-то сбегает по лестнице. Снаружи снова раздается собачий лай. Он доносится из сада. Я встаю и вижу в окно здорового зверя с морщинистой коричневой кожей, настоящего мастодонта. В жизни не видала такой собаки. Она принюхивается к земле и что-то ищет. То ли поиграть хочет, то ли проголодалась… Я в этом не разбираюсь, у меня никогда не было домашнего питомца. У моих родителей не хватило бы на него времени. Это зрелище меня успокаивает. Я смотрю на толстого пса, который бегает по клумбам. Он давит цветочные ростки и красивые маленькие кустики. Такое безобразие меня только радует: наконец-то в этот слишком ухоженный сад вторгается жизнь. Я вижу Монику, которая пытается прогнать зверя, носясь за ним с криком: