Книга Твое любимое чудовище, страница 36 – Кира Сорока

Я приподнимаю бровь.

— Что за бред?

— Кстати, идея огонь, малыш, — поддерживает её Ларин.

Северцев цокает языком, и по его мимике непонятно, за он или против.

А я конечно против. А значит Эвелина идёт нахер с такими идеями.

— В чём дело, Филипп? — Эля идёт ко мне, щёлкая ножницами. — Тебе жалко её волос?

— Ты даже не уверена, что она боится замкнутого пространства.

Эля бросает взгляд на Голубеву.

— Ну если Тина ошиблась, значит мы отрежем волосы ей.

— Я не ошиблась, Эль, — блеет Голубева. — Она точно споткнулась на этом пункте. Это её единственная фобия.

— Ну вот, — Эля вновь плавно двигается ко мне. — Либо пусть Ульяна борется со своим страхом, либо пусть отрезает косу. Мы же не чудовища. Мы выбор даём.

Протягиваю руку.

— Дай мне ножницы, Эля.

— Зачем? — резко пятится назад.

— Я сам их ей вручу.

Она показательно смеётся, поглядывая на своего дружка. Ларин скупо поддерживает её веселье, но правда затыкается, когда я начинаю надвигаться на Элю.

— Фил, не заводись, — вклинивается между нами Артём. — Ничего с твоей родственницей не будет.

— Она мне не родственница, дебил. И если твоя подружка не отдаст мне ножницы, ты найдёшь её на рассвете с вспоротым брюхом.

Эвелина охает и швыряет ножницы на стол.

— Спасибо тебе, Сабуров. Вот такой ты друг, да?

— Друг? — смотрю на неё поверх плеча Артёма.

Стушевавшись, Эля отходит к подружкам.

Северцев хлопает меня по плечу.

— Вот иногда я думаю, ты и правда псих, Филя, — звучит это со странным восхищением.

— О таких вещах лучше не думать, — бросаю ему.

Забираю ножницы, сажусь у стены, вытягивая ноги. Закуриваю. Пытаюсь расслабиться.

Никакие, сука, волосы ей не отрежут. Её волосы, её тело, её страхи — это всё моё. Она там внизу, в старом лекционном зале, ждёт начала посвящения. Но дождётся только меня. Я — её посвящение. Ведь она боится меня больше, чем замкнутого пространства.

На улице темнеет. Мы собираемся, надеваем маски.

Маски не бутафорские. Северцев не поскупился — в глазных прорезях линзы ночного видения. Натягиваю свою, и мир за белым пластиком становится зеленоватым, резким, чужим. Каждая тень как на ладони.

Рома проверяет свою, вертит в руках.

— Красиво, — говорит с каким-то детским восторгом. — Прямо маньяки из фильма.

— Ты и есть маньяк, Рома, — бросает Эля, натягивая капюшон.

Балахоны чёрные, длинные. Маркалова хихикает, крутится перед куском зеркала на стене. Маскарад, блять.

Северцев подходит ко мне.

— Филь, мы с тобой берём борзых. Там человек пять, которые точно не будут лежать тихо.

Киваю.

— Ножницы забрал?

Хлопаю по карману балахона, они там.

— Ахматову берёшь после, — добавляет Рома. — Когда закончим с остальными.

— Я помню.

— Без самодеятельности.

Не отвечаю, иду первым.

В дверном проёме Эля догоняет.

— Ты же не обиделся на меня, — шепчет и касается моего бедра. — У нас же с тобой всё хорошо, да?

— Не понимаю, о чём ты, — бросаю небрежно.

Ларин за спиной буквально дышит мне в затылок, но всё ещё ничего не знает про свою девицу.

Спускаемся по боковой лестнице.

Зал я уже видел сверху — час сидел на втором этаже, смотрел через щель в перекрытии. Знаю, кто где лежит. Кто не спит, кто уже вырубился, кто болтает с соседями. Тридцать с лишним человек на пледах, с термосами, с едой. Одна притащила плюшевого медведя. Студенческий лагерь.