Книга Твое любимое чудовище, страница 33 – Кира Сорока

Дверь флигеля открыта. Изнутри тянет сыростью и чем-то сладковато-затхлым — старое дерево, плесень, пыль десятилетий.

Заходим…

* * *

Коридор длинный, узкий, стены в облупившейся краске. Под ногами хрустит штукатурка и ещё что-то — стекло? Женя вцепляется мне в локоть и не отпускает.

Поворот, ещё один — и мы выходим в большой зал. Когда-то лекционный, наверное. Высокий потолок, остатки мебели по углам — сломанные стулья, перевёрнутый стол без ножки. Окна забиты фанерой, но в щелях ещё пробивается вечерний свет.

Пока не страшно. Пока это просто старое здание, набитое студентами.

Народ расстилает пледы на полу, рассаживается. Гул голосов, смех, кто-то уже жуёт, кто-то фоткает обшарпанные стены для сторис. Нормальная, почти уютная суета — если не думать о том, где мы находимся.

Устраиваемся с Женей у дальней стены. Она расстилает плед, достаёт бутерброды, разливает чай из термоса в крышку и пластиковую чашку.

— Будешь? — протягивает мне чашку.

— Давай.

Чай горячий, сладкий, вкусный. От него даже настроение улучшается.

— Телефоны сдаём!

Все оборачиваются ко входу.

Там три фигуры. Чёрные балахоны до пола, капюшоны надвинуты низко. А на лицах — маски. Белые, гладкие, абсолютно пустые. Ни рта, ни носа, ни бровей — только прорези для глаз. Как лица, с которых стёрли всё человеческое.

Зал замирает. Кто-то из девчонок охает. Женя впивается мне в руку с такой силой, что я чувствую каждый её ноготь.

Трое идут по залу медленно, молча. Балахоны шуршат по грязному полу. В руках у одного — большой чёрный мешок.

Несколько секунд — мёртвая тишина.

А потом какой-то парень, вроде с журфака, откидывается на своём пледе и выдаёт:

— Ну, костюмчики так себе, если честно.

Кто-то хмыкает. Потом хихикает. Потом — прорывает. Смех прокатывается по залу. Кто-то откровенно ржёт, показывая пальцем на балахоны.

— Это чё, «Крик», новая часть?

— Не, скорее «Слендермен»!

— Братан, тебе маска великовата!

Трое в масках не реагируют. Вообще. Идут по залу всё так же медленно, молча, и это молчание постепенно гасит смех. Потому что одно дело — шутить над ряжеными. И совсем другое — когда ряженые не шутят в ответ. Не двигают головой, не поворачиваются на голос. Белые пустые лица, чёрные прорези глаз — и тишина.

Смех стихает очень быстро.

Один из них останавливается в центре зала. Вытягивает руку с мешком. Жест простой и понятный: кладите.

— А если не сдам? — дерзит парень через два пледа от нас.

Маска поворачивается к нему. Медленно, не говоря ни слова.

Парень сглатывает и лезет в карман.

Все по очереди сдают свои смартфоны и айфоны. Я кладу телефон в мешок, и последнее, что вижу на экране, — непрочитанное от Макса: «Уль, я кое-что нашёл в ло…»

Не успеваю дочитать.

Женя тоже сдаёт, хотя пальцы у неё белые от того, как крепко она сжимала его до последнего.

Без телефона мир сразу сужается. Ни часов, ни связи, ни экрана, в который можно уткнуться. Только старые стены, чужие голоса и темнеющие щели в фанере.

Правда, нам выдают фонарики. Их хватает не всем.

— А что нам делать-то? — спрашивает кто-то.

Маски не отвечают. Дверь за ними захлопывается с такой силой, что мы подпрыгиваем.

По залу прокатывается волна тревожного шёпота. Один парень пробует открыть дверь, но она не поддаётся.

— Блять! Они нас заперли, — негодует он.