Книга Проклятие рода Прутяну, страница 84 – Лизавета Мягчило

А дом… Славная работа, искусная. У фундамента влит жирный серебряный обручек, на дверях примостили серебряные ручки. Женка как-то посетовала, что их скрутят в первый же день нашего отъезда, а я и прислушался, велел покрасить их черным цветом. Суть остается та же: этот дом наистрожайшая для него тюрьма. Клеть, из которой ему будет сложно выбраться и совсем невозможно вернуться. Сбеги Потрошитель, обратно порога он не переступит, пока двери не будут открыты добровольно домочадцами, властителями крови Прутяну. Каждый из наших знает, как он выглядит, для надежности в гроб мы примостили один из его портретов, он лежит под пятками монстра – мой прадед снасмешничал. Никто бы его не пустил, воротись он за местью. Отныне на этом холме безопаснее всего».

Следующая запись была сделана через пару месяцев. Она была короткой, выведенной смазанными косыми буквами. Похоже, хозяин дневника был пьян или находился при смерти, Тсера с трудом разобрала слова:

«6 августа 1906 года. Адово пекло.

Господь наказал меня за длинный язык, теперь все монстры идут сюда. Они тянутся и тянутся, и нет им конца и края. Ламии, маястры и пажуры, вырколаки и триколичи^[22] с приколичами. Они прут и прут, и нет моим рукам покоя. Я режу, стреляю и колю, я устал. Порою мне кажется, что холм этот – вход в адские врата, ибо сил здесь набрался Потрошитель немыслимых. Я чую его присутствие, вижу его в своих снах. Он ждет. И боюсь, мой век куда короче его. Рано или поздно он выберется, кто-то из нашей семьи откроет гроб».

Нахмурившись, Тсера медленно закрыла книгу. Из всего, что она сумела собрать по крупицам, стало ясно, что Больдо нельзя убить, но можно снова уложить в гроб, пронзив сразу оба сердца, и тогда он окажется в полной человеческой власти… пока не вытолкнет из себя дерево. А там дело за малым: опусти в серебро монет, пристрой на груди распятия и задвинь крышку гроба. Нервно хихикнув, она зажала рот ладонями и со стоном нахмурилась, уперлась лбом в подтянутые колени. Дневник соскользнул с ног и неприятно впился металлической вставкой в бедро, но ей было плевать.

Как Тсера могла выпустить многовековое чудовище? Почему, когда она зашла, гроб был уже открыт? Гроб… Сползая со стола, она зашагала к закрытому гробу, присела перед ним на корточки. На полу, где должны были засохнуть капли ее крови, не было ни единого развода, вообще ничего. Будто крови здесь не было вовсе.

И тогда Тсера зло толкнула крышку. Отчаянно, со всей силы, с удивлением отмечая, что та поехала в сторону слишком легко. Прилипшее к серебру мясо вскипело, оторвалось от ладоней, чтобы начать нарастать снова. А Копош замерла. Ей не нужно было рыться в серебряных монетах и искать портрет Больдо, чтобы убедиться, что именно знакомый ей мужчина – вампир. Ей не нужно было больше сомневаться, потому что позабытый на столе в кафе дневник лежал в гробу прямо на серебряном кресте с насмешливо загнутой на моменте чтения страничкой.

Этот садист спускался сюда. Несмотря на коридор из распятий, несмотря на собственную боль от касания к серебру. Он читал здесь, неизвестно чем еще занимался. Он самоуверенно спускался к месту своего пленения, уверенный, что никогда не ляжет больше в гроб.

Тсера подцепила теткин дневник двумя пальцами и выдернула его из благородного металла так же быстро, как выдергивала бы раньше из живого пламени. Под загнутой страничкой продолжалась ведущаяся до этого момента запись, Тсера не перевернула страницы обратно: