Книга Проклятие рода Прутяну, страница 82 – Лизавета Мягчило

В помещение она выпала боком. Гулко ударилось о пол тело, дневные лампы слепили, резали глаза. Тсера шумно дышала. Вдох-выдох, так мелко, что воздух почти не попадал в легкие, но вдохнуть сильнее было невозможно, она бы рассыпалась на части. Вдох-выдох, совсем по чуть-чуть, пока кожа затягивалась, отпадали струпья, а голод становился сильнее, до ужасного ярче, он сворачивал спазмом внутренности. Копош возблагодарила Господа за то, что не попросила Дечебала спуститься вместе с нею. Она бы сожрала его.

Поднимаясь на четвереньки, Тсера попыталась встать в полный рост. Покачнулась и снова распласталась на полу. Сетуя на несправедливость судьбы и существование в ничтожной шкуре кровососа, она поползла вперед на четвереньках. Подтянулась, упала брюхом на стол и устало уткнулась в столешницу лбом, наобум вытягивая дневник из центра. Стоило попытаться сесть, и мир вокруг плыл, тогда она просто перевернулась на спину и открыла пожелтевшие от времени страницы.

Монстры, нечисть, осуждение и непринятие собственного существования… Все было не то. Глаза носились по строчкам, запинались на неразборчивых буквах незнакомых почерков. Звенели цепочки, когда она нетерпеливо бросала один дневник и тянулась к следующему.

Нужное она нашла в восьмисотых годах. Прочитала половину нудного описания дня, перелистнула страницу, а затем запнулась на нужных строчках. Сердце замерло, Тсера хищно приподнялась на свободной ладони и с усталым протяжным стоном села, задержав дыхание. Дневник был настолько древним, что, казалось, рассыплется в труху от одного вздоха.

«12 августа 1640 года. Тырговиште.

Все закончилось, Господь, не могу уразуметь то, что мы покончили с тырговиштскими монстрами. Все едино считали, что чудовище одно, но как же они ошибались… Мы изловили Больдо Потрошителя, преданного названым братом Колосожателем. Я осмелился записать это лишь спустя две полные луны, когда руки перестали трястись, а разум попустило опосля цуйки. Мы бы не изловили его, кабы Влад не предал его. Два чудовища, они оставляли за собой пустые «дома радости», складывая из частей тел куртизанок невообразимое. Они выворачивали людей, как рыбу потрошат на рынках, измывались, глумились над трупами, осрамляя тела и в посмертии. В первую охоту наших Прутяну меня вырвало. Помню, как сейчас: позорно замарал доски пола, видя, как головы куртизанок пристроили между изломанных, широко разведенных ног, запихав в глазницы бутоны увядших цветов, вбив в черепа у лба ржавые гвозди. Среди этого ада, крови, полчища мух и запаха гнили на стене висела и бедная старуха стапана^[21]. Прибитая с раскинутыми в стороны руками, совсем как наш милостивый Господь прибит к кресту. Эти твари насмехались над всем, что было свято для люда. Высмеивали.

Мы поймали их, когда занималась заря. Монстры не успели укрыться после своего буйного гуляния. Ошалевшие от моря крови, перепачканные сверху донизу, они почти растеряли всю внимательность. Ринулись прочь от погони, обращаясь собаками – один рыжей, другой черной. И проклятые лапы занесли их в уготовленный нами тупичок на краю улицы. Мы готовились долго, западня стояла у каждого из оставшихся пяти «домов радости», мы точили колья, молились Господу Богу, меняли золото на серебро. Мы зажали их в одном из углов, закрыв спасительное небо серебряной сетью. Колья пробивали их тела, а они ломали, грызли дерево, как бешеные псины, одному из наших выдрали руку. Он так и истек кровью, не дождавшись подмоги от братьев. А когда мы обездвижили Цепеша, когда он беспомощным жирным пауком застрял среди зубьев и серебряных монет, когда неумело прикрылся названым братом от очередного удара и прошедший навылет кол впился и в его грудь, мы решились убрать одну из сторон серебряной клети.