Книга Проклятие рода Прутяну, страница 81 – Лизавета Мягчило

— А в сумочке? Ты открывал мою сумку?

— Там тоже не было, я впихал в нее гору пузырьков с зеркала…

Пузырьки принадлежали Дайчии, но это было последним, что сейчас волновало Тсеру.

Мысли путались, обгладывали ее, вылизывали горячими языками растерянности каждую косточку. Стоит ли намекать Дечебалу на ненормальность происходящего? Как мягче донести все это и попросить обходить Эйш стороной?

Дневники. Их еще много, Тсера покажет ему с десяток других, найдет только нужное… Стараясь, чтобы голос звучал легко и уверенно, старшая Копош потянулась к брату, прижалась щекой к груди, слушая, как беспокойно частит его сильное молодое сердце.

— Все будет хорошо, Деч, запрись в комнате и поспи, я постучу, когда мы будем выезжать. Хочу закончить еще несколько дел.

— Меня сейчас прибило извращенным дежавю. Напугавшую тебя бабку помнишь? Тогда я играл роль защитника и просил тебя запереться. – Он устало рассмеялся, чмокая ее в макушку, а Тсера внутренне сжалась. Для Дечебала дом казался относительно безопасным местом, он переезжал скорее для того, чтобы успокоить волнующуюся сестру. А она промолчала. Не рассказала о том, что у чудовищ есть руки, что они способны пройти через двери или вынести их силой, пролететь через битое окно.

— Я люблю тебя, засранец. Иди спать.

Неохотно отстранившись, Тсера вынырнула за двери и прикрыла их за собой. Крикнула требовательное «запрись!», пару секунд послушала хохот брата после щелчка замка. А затем началась ее гонка. Попытка обогнать несущееся галопом сердце в груди, обогнать ужас, пытающийся вцепиться сзади в лодыжки, сбить ее с шага. Тсера запирала двери и окна дрожащими от нетерпения и возбуждения руками. Перепрыгивала через пять-шесть ступеней, с удивлением отмечая, что раньше никогда в жизни бы так не прыгнула. Рыжая молния, остановившаяся лишь тогда, когда ее обожгло дикой болью в коридоре с распятиями. Тсера пораженно взвизгнула, отскакивая обратно в темноту и тепло библиотеки.

Она не могла пройти. Кожа на кистях еще шипела, волдыри лопались с сочным тихим звуком и затягивались обратно. Теперь Копош стала неугодна самому Господу.

Она становится стригойкой, если уже не стала… До последнего надеясь, что ее подозрения пусты, что с ней такого приключиться просто не могло, теперь Тсера с ужасом следила за тем, как медленно стягивалась пузырящаяся на пальцах кожа. Она почти не чувствовала физической боли – душевная прибила к земле куда сильнее. Страх от осознания заставил захлебнуться, закусить губу, ощущая, как мир перед глазами подергивается соленой влажной пеленой.

Если она сделает шаг вперед – снова будет больно. Если она осмелится – наверняка не выживет, ей не хватит сил.

А там, за дверью, был шанс узнать, как все остановить. Были дневники, ведение которых Дайчия считала глупостью. Знала бы тетка, что записи семейства когда-нибудь смогут спасти ее потомкам жизнь… Тсера сделала шаг вперед, упрямо сжала зубы.

Словно ступила на адскую сковородку, с тяжелым стоном сжимая челюсти. Боль. Такая чистая, кристально-алая… Она целовала веки и сжигала ресницы, в воздух поднялся запах паленого мяса, а Тсера продолжала идти. Вперед, к двери с серебряной неказистой ручкой под взглядами Христа, висящего на распятиях. Он глядел на нее с сожалением и пониманием, он прощал. И звал за собою. Она почти поверила в то, что не дойдет. И тогда пульсирующий алым мир померк, стал черно-белым, а Тсера взялась за ручку уже почти без ощущения боли. Агония просто выжрала все внутренности, больше было нечему болеть, кожа напоминала сплошной потрескавшийся угольно-черный струп.