Книга Развода не будет! Мандаринка для генерала, страница 42 – Злата Загорская

— Матильда? — я повернулась к служанке. Она сидела на перевернутом ведре, кутаясь в шаль.

— Я услышала скрип, ваша светлость... — всхлипнула она. — Я думала, ветер. Ставни гуляют. А потом... шаги. Тихие такие, шуршащие. Я выглянула, а там тени. Две. Метнулись к черному ходу. Я закричала, а они... растворились.

— Тени... — я подошла к окну, которое закрыла последним. На подоконнике лежал снег. И на нем, четко отпечатавшись в свежем сугробе, был след.

Я усмехнулась. Зло, хищно.

— Анисья.

— Она?! — ахнула Матильда. — Сама?!

— Не сама. С кем-то.

Я провела пальцем по ледяному стеклу. Она не просто хотела меня купить. Она решила меня уничтожить. Открыть окна в мороз это казнь. Изощренная, подлая казнь для растения.

— Она думает, что убила его, — тихо сказала я.

— А разве нет? — Бертс с тоской посмотрел на укутанное дерево.

— Дерево живо. Корни в тепле, спасибо навозу. Ствол мы укрыли.

Я повернулась к своим соратникам.

— Слушайте меня внимательно. С этой минуты в Стылом Доле объявляется военное положение.

— Что делать будем? — Бертс подобрал топор.

— Лечить. И мстить. Но сначала лечить.

Я подошла к шкафу с инструментами.

— Бертс, мне нужен спирт. Или водка. Самая крепкая. И сахар.

— Зачем? Помянуть? — мрачно спросил конюх.

— Нет. Делать реанимационный коктейль. Глюкоза даст энергию, спирт стресс, который заставит дерево бороться за жизнь. Мы устроим ему шоковую терапию. Матильда, кофе! Много кофе. Спать мы сегодня не будем. Бертс, проверь периметр. Если найдешь хоть одну живую душу в радиусе версты - тащи сюда. Я из него удобрение сделаю.

Следующие четыре часа превратились в битву за жизнь. Бертс притащил бутыль мутного самогона.

— Первач, — мрачно сообщил он, ставя бутыль на стол. — Градусов семьдесят будет. Я им обычно раны лошадям промываю. Или душу лечу.

— Пойдет, — кивнула я, не отрываясь от ведра с теплой водой.

Я действовала как автомат. Две столовые ложки сахара на литр воды. Размешать до полного растворения. Добавить стопку спирта.

— Ну, с богом...

Я залила адскую смесь в бутылочку. Сначала опрыскивание. Я проходила ветку за веткой, те немногие, что торчали из-под вороха одеял. Листья были тусклыми, поникшими, словно тряпочки. Холод уже начал свою разрушительную работу: клеточные мембраны лопались, сок замерзал. Спирт должен был остановить кристаллизацию воды, а сахар дать энергию умирающим клеткам.

— Пей, — шептала я, стряхивая с кисточки новую порцию. — Пей, мой хороший. Тебе нужно согреться.

Потом полив под корень. Теплая, почти горячая вода с глюкозой. Корни были в тепле благодаря навозу, но им нужен был толчок. Импульс.

Я не замечала времени. Рассвет просочился в окна серым, мутным светом. В оранжерее было сумрачно и сыро. Матильда пару раз заглядывала с подносом:

— Элеонора Карловна, поели бы... Хоть бульону...

— Убери, — рычала я, даже не оборачиваясь. — Меня стошнит.

Я не чувствовала голода. Меня трясло от нервного перенапряжения и холода, который все еще гулял по полу, несмотря на раскаленную докрасна печь, которую Бертс кормил дровами и углем как безумный.

Я ходила кругами вокруг замотанного в тряпки дерева, щупала землю, поправляла одеяла, проверяла термометр. +10. Мало. Критически мало. +12. Уже лучше. +15. Жить будем.

К полудню я без сил сползла по стене на пол, прямо в грязь. Руки, перепачканные сажей и землей, дрожали так, что я не могла сжать их в кулак. Мандарин стоял посреди зала, похожий на нелепое чучело, замотанное в пестрые лоскутные одеяла и старые тулупы. Под ногами хрустели опавшие белые лепестки - мои погибшие надежды на богатый урожай. Большая часть завязей осыпалась. Но кое-где, в глубине кроны, под защитой веток, я видела уцелевшие.