Книга 48 минут. Пепел, страница 56 – Виктория Побединская

Перекинув ноги через подлокотник соседнего кресла, Кавано доказывает что-то, только я абсолютно не понимаю, о чем спор.

— С детства мальчики дергают девочек за волосы и бегают за ними, пугая ящерицами. Те в свою очередь обзывают их вонючками. Закон гендерного равновесия.

Шон смотрит на него исподлобья. Ворошит короткие русые волосы и ведет плечом.

— Тебе не кажется, что мы уже давно не в том возрасте?

— О, еще как в том. Просто мы юность просрали. Пока другие задирали девчонкам юбки, мы драили казармы. Испорченное детство, брат. Это на всю жизнь травма.

Я бросаю мимолетный взгляд на два пустующих места – возле Джесса и справа от Ника. Он кладет руку на спинку свободного кресла, сжимая пальцами потертую обивку. Я чувствую, что стоит, наверное, сесть с ним рядом, но щеки покрываются предательским румянцем. Чтобы скрыть смущение, принимаюсь раскладывать тарелки, пытаясь потянуть время. Кто-то неосторожно задевает меня локтем.

— А мне кажется, все это глупости, – протолкнувшись мимо, Рейвен ставит на стол банку с ложками. Те, подпрыгнув, звенят. – Все это придумали маркетологи, чтобы втюхивать наивным идиотам всякую чепуху. Это просто гормоны. Их можно контролировать.

Она бесцеремонно плюхается около Ника, а я стискиваю зубы, браня себя за нерешительность, и с досадой сажусь напротив.

— Как и чувства? – вдруг вмешивается Шон. – Их тоже можно?

Арт посылает мне многозначительный взгляд, который невозможно не заметить, и, сделав глазами дугу, возвращается к Рейвен.

— Бьюсь об заклад, ты терпеть не можешь зимние праздники, – подначивает он. – Начиная с Рождества и заканчивая Днем всех влюбленных.

— Очевидно.

Она пододвигает к себе тяжелое блюдо и накладывает на тарелку несколько дымящихся клубней.

— Ты не ответила на вопрос, – вдруг настаивает Шон.

— Разумеется, можно, Рид, – отвечает девушка с набитым ртом. – Жаль, учимся мы этому поздно. Приходится потом терпеть последствия. – И тут же меняет тему: – Кто готовил? Так вкусно.

— Я, – подобрав то, что вывалилось, и затолкав в рот, отвечает Арт.

— Это же просто божественно! Серьезно, ты?

— Не веришь? – Он изгибает светлую бровь. – Детка, разве я стал бы лгать о чем-то столь святом, как еда?

Все дружно смеются.

— Ник говорил, что Виола готовит не очень, но ни разу не упоминал, что Кавано – прирожденный повар, – не унимается Рейвен.

— Он жаловался, что я не умею готовить? – Я поднимаю взгляд на Ника. Он не удостаивает меня ответным, рассматривая содержимое тарелки, но уголок его рта дергается.

— Еще как, – фыркает Рейвен, облизнув кончики пальцев. – Было там что-то про стрихнин, но я не запомнила.

Я умолкаю, делая вид, что не услышала, но в глубине души усмиряю желание наподдать Нику как следует – и даже синяки на его лице не смогут заставить меня смилостивиться.

— Вот я люблю еду, поэтому и еда любит меня. У нас это взаимно, – отшучивается Арти.

А я тихо бурчу, вилкой превращая картофель в пюре:

— Куда ж без взаимности, – думая совершенно не о том, что лежит на моей тарелке.

Расходимся мы далеко за полночь, нарушив все мыслимые и немыслимые правила дневного распорядка. Свобода от дежурства означает мытье посуды, так что, сложив в стопку тарелки и водрузив их на поднос, я оборачиваюсь в поисках чего-то, чем эту гору можно перемыть.