Книга Кухарка поневоле для лорда-дракона, страница 147 – Юлий Люцифер

— Немного.

И вот в этот момент я почти улыбнулась.

Почти.

На фоне часовни, ленты и древнего знака разлома это выглядело бы ненормально.

Но, с другой стороны, у нас уже давно все было ненормально.

Когда мы вернулись в верхнее крыло, Марта уже ждала.

Не у кухни.

У двери в проходную гостиную.

Вид у нее был такой, будто она заранее знала: нормального вечера опять не будет.

— Ну? — спросила она.

— Лента не просто лента, — ответила я.

— Конечно.

— На ней знак разлома.

Марта выругалась.

Очень коротко.

Очень зло.

— Я так и думала.

— Вы уже начинаете меня пугать тем, как часто это говорите.

— А ты начинаешь поздно удивляться.

Арден отдал ей сверток с лентой.

— До утра никому не показывать.

— Поняла.

Она взяла платок, но не ушла сразу.

Посмотрела сначала на него.

Потом на меня.

И сказала тихо:

— Значит, ночь будет длинной.

— С каких это пор у нас короткие? — спросила я.

Марта даже не хмыкнула.

— С тех пор, как ты здесь, нет.

Она ушла.

Я осталась стоять посреди комнаты, чувствуя странную пустоту в груди.

Как после слишком громкого звука.

Часовня меня не испугала так, как долина.

Она сделала хуже.

Напомнила, что мир вокруг нас уже не просто угрожает.

Он начинает оформлять.

Подсовывать символы.

Роли.

Имена.

Как будто если успеть назвать раньше нас, можно будет сделать это правдой.

Арден закрыл дверь.

Обернулся.

И я сразу поняла: он думает о том же.

— Они торопятся, — сказала я.

— Да.

— Почему?

— Потому что чувствуют, что теряют право определять.

— Нас?

Он посмотрел слишком прямо.

— Да.

— Ужасно.

— Да.

— И вы сейчас снова скажете что-нибудь невыносимо честное?

Он подошел ближе.

— Возможно.

— Я так и знала.

— Алина.

— Что?

— Если они будут продолжать толкать нас к имени и форме так, как им удобно, я сам остановлю это раньше.

У меня снова сжалось под ребрами.

Потому что я понимала, что именно он имеет в виду.

И потому что это уже не звучало как далекая возможность.

Это звучало как шаг, до которого осталось меньше, чем хотелось бы.

— Не надо сейчас, — сказала я тихо.

— Почему?

— Потому что после часовни у меня ощущение, будто весь ваш дом стоит под дверью и подслушивает.

Он молчал секунду.

Потом:

— Возможно.

— Вот.

— Но это не меняет сути.

— Меняет момент.

Он смотрел на меня долго.

Потом кивнул.

— Хорошо.

— Спасибо.

— Но недолго.

Я закрыла глаза.

— Господи.

— Что?

— Как же трудно вас любить.

И снова.

Снова это слово вырвалось раньше, чем я успела его удержать.

После второго раза оно уже не было случайностью.

Совсем.

Он не сказал ничего сразу.

И именно это было милосердием.

Дал мне секунду пережить собственную правду.

Потом подошел совсем близко.

Так близко, что я чувствовала его дыхание раньше, чем его руки коснулись моих плеч.

— Мне тоже, — сказал он тихо.

Вот.

Вот это и был конец всем удобным отступлениям.

Потому что теперь слово жило уже не только во мне.

Я не поцеловала его первой.

Но и не отступила.

И когда он наклонился ко мне, это уже было не про страсть и не про спасение после страха.

Это было про тишину после того, как дом попытался назвать нас символом, а мы в ответ назвали себя сами.

Пусть пока только между собой.

Пусть без свидетелей.

Пусть еще не вслух для всего мира.

Но достаточно по-настоящему, чтобы я поняла:

ленту в часовне нам подбросили слишком поздно.