Книга Кухарка поневоле для лорда-дракона, страница 146 – Юлий Люцифер

Почти спрятанный.

Но если знать, куда смотреть, — узнаваемый.

Знак разлома.

— Черт, — выдохнул он.

— Вот именно.

Я встала.

Сразу.

Потому что мне вдруг стало душно в этой часовне, среди свечей, старых витражей и родовой святости, которая на деле снова оказалась ловушкой.

— Это не предложение, — сказала я.

— Нет.

— Это метка.

— Да.

— И, видимо, очень красивая идея заставить нас самих закончить за них то, что они уже начали в слухах.

Он медленно поднялся тоже.

Лицо стало жестче.

Опаснее.

— Да.

Я повернулась к нему.

— То есть кто-то не просто играет на страхах дома. Кто-то хочет либо вынудить вас назвать меня открыто быстрее, чем вы решили сами, либо…

Я осеклась.

— Либо что? — тихо спросил он.

Я посмотрела на ленту.

Потом снова на него.

— Либо сделать так, чтобы это выглядело как ваша ошибка.

Он не отвел взгляда.

Потому что понял.

Сразу.

Если бы кто-то нашел нас здесь вдвоем над этой лентой, уже половина замка к утру решила бы, что знак был не угрозой, а подготовкой.

Очень красиво.

Очень мерзко.

Очень по-домовому.

— Мы уходим, — сказал он.

— И оставим это тут?

— Нет.

Он снял перчатку, взял ленту сам — прямо, без колебаний, будто предпочел бы сжечь себе кожу, чем дать ей снова коснуться меня.

Я это заметила.

Конечно.

И ненавидела в нем именно такие вещи сильнее всего.

Потому что от них у меня внутри все слабело.

— Не надо так, — сказала я тихо.

Он уже обернул ленту в чистый платок со скамьи.

— Как?

— Будто я стеклянная.

— Нет.

— Очень похоже.

Он посмотрел тяжело.

— Я веду себя так, будто тебя уже слишком хорошо научились ловить моими чувствами.

Вот после этого спорить стало нечем.

Потому что да.

И это было правдой страшнее любой красивой защиты.

Мы вышли из часовни быстро.

У двери он коротко велел стражнику никого не впускать до утра.

И только когда каменная тишина часовни осталась позади, я поняла, насколько сильно сжимала пальцы.

Он заметил.

Конечно.

— Тебя трясет.

— Нет.

— Врешь.

— Да.

— От холода?

— От того, что ваш дом, кажется, уже сам решил, как нас правильно назвать, и теперь подсовывает варианты.

Он ничего не ответил сразу.

Мы дошли до поворота, где никого не было, и только там он тихо сказал:

— Не дом.

— Что?

— Не весь дом.

— Большая разница.

— Да.

— Не уверена.

Он остановился.

Повернулся ко мне.

— Уверься.

Я вскинула подбородок.

— Это приказ?

— Нет.

— Тогда звучит отвратительно близко к нему.

— Потому что я устал видеть, как ты собираешь всех в одну ненависть.

Я моргнула.

— Простите?

— Дом — это не только те, кто подбрасывает кости, рисует знаки, оставляет ленты и шепчет. Это еще и те, кто идет с тобой в долину, встает на кухне за твои слова и ночью не дает тебе исчезнуть красиво.

Тишина ударила сразу.

Потому что да.

Он опять сказал правду так, что у меня не осталось нормальной защиты.

— Вы сейчас говорите о себе очень поэтично, — пробормотала я.

— Нет. О Марте. О Яне. О Хоране. И да, о себе тоже.

Я отвела взгляд.

Потому что это тоже было важно услышать.

Потому что он был прав.

Потому что если всех в этом доме сделать одним чудовищем, мне станет легче ненавидеть. Но не легче жить.

А жить, к сожалению, все еще приходилось.

— Ладно, — сказала я тихо.

— Ладно?

— Ладно. Не весь.

Он чуть склонил голову.

— Уже лучше.

— Не наглейте.

— Никогда.

— Врете.