Книга Развод. Формула катастрофы, страница 11 – Елена Валерьева

Я не мог понять, что именно.

Я сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь, и чувствовал странное, давно забытое ощущение. Будто в моей отлаженной, выверенной до миллиметра жизни кто-то дернул за ниточку, и вся конструкция издала едва слышный, но отчетливый скрип. Не опасный. Нет. Скорее... интересный.

«Гранат», — сказала она. — «Твердый снаружи, но если расколоть, внутри много полезного».

Я усмехнулся собственным мыслям. Гранат. Кокос. Эта женщина, которая пришла на собеседование в туфлях, купленных на последние стипендиальные, и с глазами затравленного, но несгибаемого зверька, посмела меня классифицировать. И не побоялась сказать это в лицо. Таксиста цитировала. Про меня — Ковалева, перед которым трепещут топ-менеджеры и инвесторы — цитировала какого-то таксиста.

Смешно. И одновременно — нет.

Я встал из-за стола, чувствуя привычную, ноющую боль в правом бедре — старый перелом, который до сих пор напоминал о себе, когда я сидел неподвижно дольше часа. Сделал несколько шагов к окну, стараясь не хромать слишком заметно. В кабинете я мог позволить себе расслабиться, но привычка контролировать каждое движение въелась в подкорку.

Панорамное окно открывало вид, который я не уставал рассматривать даже спустя три года. Москва-река изгибалась внизу, как гигантская змея, несущая свои черные воды к центру. Башни «Москва-Сити» отражались в ее поверхности, создавая иллюзию двойного города — одного реального, другого перевернутого, уходящего вглубь. Небо было серым, каким оно бывает в Москве ранней весной, когда кажется, что солнце уже не прорвется сквозь эту ватную пелену.

Я смотрел на реку и думал о ней.

Об Анне Соболевой.

Женщине, которая за шесть минут сделала то, что мои аналитики не могли сделать месяц. И не просто сделала — она увидела ошибку. Не нашла, перебирая варианты, а именно увидела, как видят решение гении. Мгновенно, целостно, без итераций. Я таких людей встречал дважды в жизни. Оба были мужчинами, оба — сломленными системой, выжатыми, как лимоны, и работали теперь на полставки в каких-то заштатных НИИ, потому что их гений никому не был нужен.

А она — женщина, мать двоих детей, брошенная, судя по всему, мужем, который считал, что ее «математика никому не нужна» — она сохранила этот дар. Отточила его. Упаковала в ту самую дерзость, с которой называла меня гранатом.

«Я вообще смелая», — сказала она.

Я повернулся спиной к окну и прислонился к стеклу. Холод проник сквозь пиджак, и это было приятно. Остужало.

Смелая. Да. Но за этой смелостью я успел разглядеть другое. Усталость. Глубокую, въевшуюся в поры, выжженную в уголках глаз. И злость. Ту самую, правильную злость, которая превращает кисейных барышень в воительниц. Она пришла на собеседование, как на дуэль. Не просить — требовать. Не умолять — доказывать.

«Я не подведу. Обещаю».

Обещает. Смешно. Никто не умеет держать обещания. Я разучился верить в них лет десять назад, когда понял, что обещания — это просто слова, которыми люди украшают свою ложь, чтобы она выглядела привлекательнее. Но в ее глазах, когда она это говорила, было что-то... иное. Не слепая вера в себя, не самонадеянность. Осознание. Четкое, математически выверенное понимание: я справлюсь, потому что мне некуда отступать.

Я знал это чувство. Слишком хорошо знал.