Книга Развод. Формула катастрофы, страница 13 – Елена Валерьева

Я не знал тогда, что скалы тоже разрушаются. Не от волн — от времени. И от одиночества.

Развод случился после того, как я попал в аварию. Пьяный водитель на встречке, мое правое бедро, три месяца в больнице, две операции. Катя приезжала два раза. Первый — чтобы сказать, что она «не вывозит» и уезжает к маме в Сочи. Второй — чтобы привезти документы на развод.

— Ты стал другим, — сказала она, сидя на краю больничной койки и не глядя мне в глаза. — Ты всегда был сложным, Артем, но сейчас... ты как машина. Только цифры, только работа. Я не могу с этим жить.

Я смотрел на ее идеальный маникюр, на новое кольцо на безымянном пальце, которое не я дарил, и думал: когда я стал машиной? Когда понял, что она спит с моим партнером? Когда узнал, что она сделала аборт без моего ведома, потому что «ребенок испортит фигуру»? Когда перестал ждать от нее поддержки и привык рассчитывать только на себя?

— Хорошо, — сказал я тогда. Единственное слово, которое мог выдавить из себя.

Она ушла. Я остался в больнице один, с гипсом на ноге и ощущением, что из меня вынули не только веру, но и что-то еще. Что-то, что позволяло чувствовать.

Я выздоровел. Вернулся в бизнес. Утроил обороты. Стал тем самым Ковалевым, о котором шептались в коридорах: «жесткий», «беспощадный», «съедает конкурентов на завтрак». Я построил вокруг себя такую крепость, в которую не мог проникнуть никто. Ни чувства, ни жалость, ни женщины. Особенно женщины.

Женщины после Кати были для меня либо функцией, либо раздражителем. Функция — когда нужно было появиться на светском мероприятии с красивым дополнением. Раздражитель — когда они начинали лезть в душу, требовать эмоций, времени, участия. Я отсекал их быстро и безжалостно, как отсекал убыточные проекты. Это было эффективно. Это работало. И это не приносило боли — только пустоту, к которой я привык.

А теперь — эта.

Анна Соболева. Женщина с глазами затравленного зверька и голосом, который не дрогнул, когда она называла меня гранатом. И кокосом. Женщина, которая пришла на собеседование в туфлях, символизирующих ее последний оплот самоуважения, и за шесть минут сделала то, что мои «элитные» аналитики не могли сделать месяц. Женщина, которая посмотрела на меня так, будто видела не владельца многомиллиардного бизнеса, а просто человека. Со всеми его трещинами.

Я не знал, что меня в ней зацепило. Может быть, ее ум — острый, быстрый, безжалостный к цифрам, как у профессионального хирурга. Может быть, ее смелость — не наигранная, не бравадная, а та, что рождается из отчаяния, когда терять нечего. Может быть, ее туфли — эти дурацкие лодочки, которые она защищала так, будто от них зависела ее жизнь.

Или, возможно, я увидел в ней себя.

Того себя, который десять лет назад стоял на краю пропасти, не зная, что делать с женщиной, которая его предала. Того себя, который выбрал не чувства — работу. Не боль — расчет. Того себя, который построил вокруг себя крепость из цифр, контрактов и достижений, чтобы никогда больше не чувствовать.

Я провел рукой по лицу, чувствуя, как под пальцами шершавая щетина — не брился сегодня, не было времени. Или желания.

В моей голове вдруг начала выстраиваться формула. Не для работы — для нее. Для Анны.

Я всегда мыслил формулами. Это было моим проклятием и моим даром одновременно. В любой ситуации я видел структуру, переменные, зависимости. Любовь, измена, боль, одиночество — все это имело свои коэффициенты, свои уравнения.