Книга По расчету. Цена мира – наследник, страница 36 – Лиза Бетт

— «Выходящие за рамки медицинской необходимости», – читаю я вслух, растягивая слова. Голос звучит спокойно, но в нем слышится сталь. – И кто будет это определять, Кассандра? Твой врач? Твой юрист? Ты сама, в процессе? Будем вести протокол? Фиксировать время, частоту, технику?

Она не моргает.

— Это означает, что не будет никаких… импровизаций. Всё по графику. Всё по необходимости. Клинично. – Она откусывает тост. Звук хруста кажется оглушительно громким.

Я откидываюсь на спинку стула, изучая ее. Она возводит вокруг себя не просто юридический частокол. Она пытается оградить не только тело, но и ту часть себя, которая может откликнуться. Которая может – в пылу, в ненависти, в борьбе – проявить не ту реакцию, что записано в ее собственном сценарии. Она боится потерять контроль. Надо всем. В том числе, и над тем, что происходит между мужчиной и женщиной, когда цифры и контракты отступают на второй план.

— Боишься, что я буду наслаждаться процессом? – спрашиваю я тихо, почти интимно, через стол. Провокация. Чистейшая.

Она замирает. Нож в ее руке слегка дрожит. Затем она медленно поднимает на меня взгляд. И в ее голубых, штормовых глазах я вижу не только ненависть. Я вижу панику. Настоящую, животную, глубокую панику. Ту самую, что прячется за всей этой стальной броней юриспруденции и холодных фраз. В этот момент до меня доходит с полной, беспощадной ясностью: мы в одной лодке. Оба продали свои тела, свою интимность, свою ненависть и свои страхи ради абстрактных понятий – «наследие», «победа», «стабильность». И теперь пожинаем первые, самые горькие плоды.

— Я боюсь, – говорит она, и ее голос звучит с ледяной, хрустальной четкостью, – что ты забудешь, что это – сделка. И начнешь вести себя как животное, думая только о своем удовольствии. Я не позволю этому случиться. Ни с тобой. Ни… с собой.

Она встает, чтобы уйти, отрезать этот разговор. Но я быстрее. Моя рука накрывает ее запястье, лежащее на столе. Кожа под моими пальцами нежная, почти хрупкая, но я чувствую под ней напряжение стальной жилы. Она не дергается. Не кричит. Она просто замирает, и ее взгляд опускается на мою руку, сжимающую ее, будто изучая смертоносный, ядовитый артефакт.

Я наклоняюсь немного через стол, заставляя ее поднять глаза.

— Обещаю тебе, Кассандра, – говорю я, глядя прямо в ее расширенные зрачки, где паника борется с яростью. – Я не забуду ни на секунду. Это – самая важная сделка в нашей жизни. И я выполню свою часть. Безупречно. Точно по графику. Без единой лишней… детали.

Я отпускаю ее запястье. На белой коже остается легкое красное пятно – след моих пальцев. Она смотрит на него, потом на меня. Ни слова. Она просто разворачивается и выходит из кухни. Ее шаги по паркету звучат отмеренными, твердыми ударами.

Кофе в моей чашке уже остыл. Газета с нашей улыбающейся фотографией лежит рядом, как насмешка. Но напряжение, висящее теперь в воздухе, уже не про контракты и не про стратегию. Оно живое. Плотное. Оно вибрирует в пространстве между нами, как оголенный провод под смертельным напряжением.

Мы только что официально вступили на минное поле. И первая же попытка выполнить этот бесчеловечный, прагматичный пункт договора грозит разнести нас обоих на куски. Не финансово. Не юридически. Изнутри.