Книга Тушью по акварели, страница 43 – Татьяна Лайт

Но как бы не складывались ваши взаимоотношения, я отец и тебе, и ему. И люблю вас одинаково. И потерять боюсь так же одинаково. Поэтому пришел к такому решению. Квартира после моей смерти и все, что так дорого сыну, за что он так держится и меня трясет, отойдут ему. А вот мой капитал, что удалось скопить за жизнь, о котором не знал никто, как раз перейдет тебе и маме. Очень надеюсь, что вы распорядитесь им здраво, во благо себе и будущим потомкам. Чтобы не было претензий со стороны родных, передаю тебе эти деньги через Марию, неофициально. Ты для их сохранности не распространяйся о полученном. Береги маму, не оставляй ее одну. Она нуждается в заботе и любви. И помни, что как бы ни сложилась твоя жизнь, самый большой дар — это и есть сама жизнь. Цени тех, кто тебя любит, и не разбрасывайся ими.

Очень надеюсь, что ты поймешь меня, не осудишь. Как бы там ни было, я очень сильно тебя люблю. Желаю тебе блага. И будь счастлива, моя неугомонная птичка. Не бросай живопись. Ты очень талантливая. Возможно, ты уже известная художница. Как знать. И мой совет кажется смешным. Но я верю, что акварель будет для тебя судьбоносной. Ведь ты сама, как эти незамысловатые краски. Не бойся трудностей. Помни про тушь, которая не портит рисунок. А делает его четче.

Безумно хочу тебя обнять, моя принцесса, но пока я пишу, ты и мама сладко спите. Но я обещаю, пока я еще здесь, буду обнимать вас так много, как только смогу. Чтобы вам на всю жизнь хватило.

До последнего седого волоска твой, и только твой, папа.»

Прижала листы к груди и завыла в голос. Я даже представить себе не могла, что так сильно нуждалась в нем. Идя сегодня к бабе Маше, я не подозревала, как много она мне отдаст. И как больно мне будет это принять.

Ярослава рыдала так, что я уже прощался с жизнью. Потому что сердце который раз напоминало про возраст и нагрузки, что последнее время на него сваливаются. Видимо от того, что не часто, а честнее сказать — никогда, не сталкивался с такими ситуациями, совершенно не знал, что сказать и сделать. Но то, что это стоило прекратить, и как можно скорее было непреложным фактом.

— Господи, Боже ты мой! — как-то чересчур громко воскликнула бабушка Маша, привлекая к себе внимание, — Что этот седой дурак тебе написал, что ты так воешь? Расстарался старый идиот.

Яся подняла на старушку опухшие от слез глаза, было видно, что она не ободряет подобного обращения к своему родителю. Но хозяйке квартиры она ничего не сказала. Только прикрыла веки, глубоко вздохнула, и будто о чем-то подумала. Потом сложила листы. Складывала их долго, тщательно, так же как они были сложены до этого. Положила сверток на стол рядом с чашкой, а потом встала из-за стола и отправилась к окну.

Мы с Марией Степановной следили за ее действиями как завороженные. Мы ждали чего-то. Но чего ждал именно я, неизвестно. Ярослава посмотрела тоскливо вдаль, но создавалось впечатление, что она смотрит куда-то глубже, ближе, а точнее в саму себя. Потом она открыла окно. Честно сказать, я даже со стула встал в тот момент. Сердце сделало кульбит в груди и остановилось. Мысленно прикидывал, сколько надо сделать шагов, и за сколько секунд, чтобы успеть ухватить девушку, не дать выпасть из окна.

— Этаж первый, — тихо фыркнула старушка, что не суетилась рядом со мной, — и клумба под окном, — чуть громче произнесла она, — пусть воздухом подышит, на красивое посмотрит, — совсем громко сказала бабушка Маша и потянула за руку, чтобы я сел на место.