Книга Тушью по акварели, страница 42 – Татьяна Лайт

— Давай вот так! — предложил он, вытаскивая три ленты, складывая их между собой и обрезая.

— Ох, — только и успела выдать я, на быструю работу лезвий ножниц.

Мама завязала очень интересные, пышные, яркие банты из трех лент. Потом мы пили чай. И разговаривали обо всем.

Приоткрыла глаза.

Рядом со мной все так же, сидели Ярослав Иннокентьевич и Мария Степановна. Они не понимали, что происходит со мной. И поэтому были смущены и напуганы. Босс так вообще, мне кажется, не дышал. Он следил за моими движениями и мимикой, как реаниматолог за выходящим из-под наркоза больным. Но говорить не было желания и сил. Все ждали, когда я разверну листы. И я постаралась ускорить процесс. Руки не слушались, сердце колотилось как ненормальное в груди. Отложив на стол лоскуток о ленты, я взяла в руки сверток. Медленно, с опаской развернула. Это были исписанные шариковой ручкой странички. Я не помнила папин почерк. Но раз баба Маша говорит, что это передал ей отец, то, скорее всего, это он писал.

«Дорогая моя доченька! Я долго думал, писать ли это письмо. Уж больно банально все это выглядит, как в голливудском кино, когда начинаешь этим заниматься. Но я бы очень хотел тебе многое сказать. И другого способа, прости, не придумал. Если ты держишь эти листы, значит, сам тебе это я уже не скажу. Очень хочу верить, что ты читаешь это будучи взрослой женщиной, под боком у любимого мужа, когда уложишь своих деток, моих неугомонных внуков, спать. Если это не так, то прошу меня простить. Меньше всего на свете, я хотел бы оставить тебя наедине с этим жестоким миром в трепетном возрасте. Но я не всесилен. Когда уходить не выбираю. Я верю, что ты меня поймешь и не осудишь.

Ты родилась заведомо в неравных, относительно своих сверстников, условиях. Я, может, и не имел права с седыми висками поддаваться соблазну. НО… Я ни о чем не жалею, и ты не жалей. Я очень люблю вас с мамой. И верю, что у вас все будет хорошо. По-другому не может и быть. Ведь ты самое светлое, самое доброе дитя на свете. Ты как акварельный рисунок, чистая, легкая и прозрачная. Такие дети большая редкость. И я благодарен Богу, что он подарил мне тебя.

Я прошу тебя лишь об одном. Как бы то ни было, прости старика, не держи на меня зла. Отпусти всё плохое. Прошу не для себя, для тебя, чтобы твоя душа оставалась светлой, незатемнённой. А обо мне вспоминай с теплотой и легкостью….»

Очередная страничка прервалась, но сил ее перелистнуть не было. Я рыдала в голос, слезы лились, руки тряслись, буквы прыгали и сливались в темно-синие линии. На душе было темно, холодно и больно. Сил читать дальше не было, но я очень постаралась собраться. Взяла листок с колен, подложила его под стопку и продолжила вчитываться в отцовские слова.

«Я бы очень хотел сказать тебе, что вы с мамой в этом мире не одни. Но не могу. Мои родители умерли очень давно. У твоей матери тоже их нет. Немногочисленные родственники, которые были у меня, — в основном со стороны моей покойной первой жены. Они не будут вам помогать, как и единственный родной тебе человек — твой брат. Я не знаю, как так получилось, что два моих самых любимых и родных человека оказались друг другу чужими. Как у меня родилась такая светлая, добрая, нежная девочка и такой расчётливый, сухой и бездушный сын. Мне горько, что свой цветочек я не могу защитить, и не могу никого попросить об опеке. Да и маму твою брат не принял. А раз так, его дети, твои племянники так же тебе никто.