Книга Тушью по акварели, страница 46 – Татьяна Лайт

Я начал понимать, о чем может пойти дальше речь, и от этого у самого перехватило дыхание. Даже немного затошнило, а кулаки сжались. Баба Маша, что до этого тихо охала, замерла и замолчала. Вся вытянувшись в струнку.

Стою у окна в нерешительности. Что дальше? Рассказывать все? Или пора сворачивать все эти разговоры? По-хорошему — сворачивать. В кухне сидят посторонние мне люди. Они не причем. Да и что это изменит, если они будут знать все обо мне. Но внутри было состояние, что вскрыли какой-то огромный, старый, болезненный нарыв, и если его не излить весь, то меня, скорее всего, просто разорвало бы. Во всей этой ситуации жалко было старушку. Она так радовалась тому, что я нашлась. Отдала мне письмо, думала, наверное, что сделала мне благо. Я хорошо ее помнила все детство. Веселая, жизнерадостная, безумно добрая бабушка Маша. Она часто сидела со мной, играла. Я почему-то первое время в детском доме очень ее ждала. Думала, она заберет меня себе. Когда этого не случилось, ненавидела ее, что не сделала так, как я очень ждала. А потом просто вспоминала с теплотой, как единственного живого человека на этой земле, который был ко мне добр просто так. И вот разочаровывать старушку не хотелось, и молчать не моглось.

— Папа пишет, что я талантливая художница… — все-таки продолжила свой рассказ я, наплевав на осторожность и жалость к окружающим, мне нужно было выговориться, просто жизненно необходимо, — да уж. Святослава была талантливой певицей. И в результате перестала петь. Но обо всем по порядку. Я очень хотела дружить с этой загадочной девочкой с больным взглядом. А она нет. Чтобы иметь больше преференций, вкусностей, и шансов на то, что тебя облагодетельствует меценат, нужно было чем-то заниматься. Я решила вернуться в живопись. Вас, Мария Степановна я ждать перестала, — все-таки уколола зачем-то старушку, — и стала обустраиваться в новой для меня среде.

— Я, правда, очень старалась, — тут же отозвалась хозяйка квартиры, — но пойми, у меня возраст, я одна. Да и родственных уз у нас с тобой не было и нет. Мне никто тебя не дал. А психолог этого детского дома посоветовала не рвать тебе душу, и ни приходить, ни тревожить. Дать привыкнуть к новой жизни. Что толку, если бы я приходила и уходила. А ты бы оставалась там?

Пожала только плечами. Может быть, было бы все совсем не так. Может быть, у меня был бы человек, который меня любил. И я бы не искала любви у других. Просто знала бы. Что есть баба Маша, ей меня не дадут, но она любит, приходит по выходным. И тогда все бы сложилось иначе…

— Я долго рисовала. Святослава никак не шла на контакт. Она ни с кем не шла. Вела себя отстраненно. Но однажды, меня сильно подставили девочки, ее ровесницы. Мне грозило наказание. Да еще и все смелись. Взрослые работники тоже ждали от меня определенных действий, которые на меня навешали из-за безотказности. В общем, в один непрекрасный момент я не смогла вынести всю нелюбовь своих сверстников, ответственность возложенную взрослыми и несправедливость этого мира. В результате чего случился первый мой нервный срыв. Меня поместили в изолятор. И там я находилась три дня. Обращались со мной хорошо. Но из-за одиночества было невыносимо. Единственная, кто пришла ко мне тогда, была Слава. Она принесла мне кисти, краски и бумагу. А еще долго гладила по голове, и пела колыбельные. Пела так, как никогда мне никто не пел. Мы тогда плакали с ней в голос, а потом пели, но больше пела Святослава, потому что получалось у нее невероятно красиво и трогательно. Она тогда первый раз спасла меня. Точнее тогда она спасла мою душу.