Книга Берлинский гейм, страница 38 – Лен Дейтон

— Не люблю, – возразил я.

И это было правдой, но она не поверила. Я крепко обнял и притянул ее к себе.

— Не волнуйся, – сказал я. – Я слишком стар и слишком труслив, чтобы идти на риск.

— В таком деле вовсе не требуется заниматься чем-нибудь опасным, чтобы тебя покалечили.

Я не сказал ей, что мне звонил Вернер и спрашивал, как скоро я туда вернусь. Мне не хотелось лишних осложнений. Я просто сказал Фионе, что люблю ее, и вот это было истинной правдой.

Было холодно. Я бы сказал, арктически холодно. Когда, черт возьми, наступит лето? Я шел по району Сохо в Лондоне, сунув руки в карманы и подняв воротник пальто. Вечер только наступил, но большинство магазинов уже закрылись. У их дверей лежали горы мусора, его увезут утром. Место казалось безлюдным. Очарование Сохо давно ушло в прошлое, уступив место множеству магазинов, предлагавших порнографическую и сексуальную продукцию, да грязных маленьких кинотеатров «для взрослых». Я с наслаждением ступил в задымленное тепло «Каре-клуба», радуясь тому, что могу заказать горячий ароматный пунш с ромом, он здесь ценился не меньше, чем возможность играть в шахматы.

«Каре-клуб» был не из тех заведений, какие могли понравиться Тессе. Он находился в подвальном помещении на Джеррард-стрит. До войны здесь одна из фирм хранила запасы вина. Но затем, во время массированного налета немецкой авиации в апреле 1941 года, от зажигательной бомбы сгорели все верхние этажи здания, погибли и винные резервы. После восстановления дома суеверные виноторговцы отказались от аренды прежнего помещения, его прибрали к рукам рационалисты-шахматисты. Их клуб включал три просторных, связанных между собой подвала с крепкими потолками и гулким центральным отоплением. Старую кирпичную кладку побелили, чтобы отражался свет ламп, предусмотрительно смонтированных над каждым столиком и хорошо освещающих шахматные доски.

Ян Кар когда-то служил в польской армии. Он основал этот клуб в конце войны, когда демобилизовался и понял, что никогда уже не вернется на родину. Теперь это был старый человек с копной седых волос и крупным носом, любитель приложиться к бутылке. За стойкой обычно возвышался его сын Аркадий, а членами клуба состояли в основном поляки, хотя встречались эмигранты из других стран Восточной Европы.

Знакомых в клубе сегодня не оказалось, за исключением двух молодых чемпионов, чья игра привлекла внимание нескольких знатоков. Менее серьезные игроки, вроде меня, держались ближе к комнате, где предлагались еда и выпивка. Это были в основном пожилые люди, с бородой, с темными кругами под глазами и огромными резными трубками. В дальнем углу, под часами, сидели двое в плохо подогнанных костюмах, неотрывно смотрели на шахматную доску и время от времени друг на друга. Они играли напряженно, не упуская из вида ни одну фигуру, как дети, сражающиеся в шашки. Я устроился в сторонке, расположившись таким образом, что мог поднять голову от фигур, от сборника шахматных задач и стакана с пуншем и видеть каждого входящего в тот момент, когда он расписывался в книге членов клуба.

Джайлс Трент явился рано. Я смотрел на него иными, нежели раньше, глазами. Он выглядел моложе, чем мне помнилось. Быстрым, нервным движением он снял шляпу из коричневого фетра с узкими полями, словно школьник, вызванный в кабинет директора. Его с проседью вьющиеся волосы, достаточно длинные, закрывали кончики ушей. Низкий потолок подвального помещения заставил его нагнуть голову, когда он проходил под розовыми абажурами с кисточками. Джайлс повесил дорожный макинтош на вешалку из фигурного дерева и запустил пальцы в волосы, словно приглаживая их. Костюм в клетку фирмы «Глен Уркуарт» делал Трента похожим на разбогатевшего букмекера. Как и положено, наличествовал и жилет, из его кармашка выглядывала золотая цепочка от часов.