Книга Золотые рельсы, страница 94 – Эрин Боумен

— Так что же случилось? Стычка и потасовка?

— Я все рассказал за столом.

— Да, но не в подробностях. Тебе было страшно? Как тебе удавалось быстро думать в такой ситуации?

Она говорит очень серьезно и заинтересованно, даже с некоторым восторгом.

Я опускаю руки, забыв про пуговицы. Что-то изменилось, просто у нее не нашлось слов, чтобы выразить это. Ее взгляд отрывается от кровоподтеков и встречается с моим. Сейчас она кажется ближе, чем тогда, когда помогала мне идти к дому; это странно, ведь мы в нескольких футах друг от друга. Моя кровь до сих пор заметна на воротнике ее платья. Я помню, как, напрягаясь изо всех сил, она старалась сдвинуть меня с места, я был для нее непосильной ношей, и все же она старалась.

Вон улыбается мне невинно и беззаботно, даже усмехается. Что-то ёкает у меня в груди.

Затем она открывает дневник, которого я сначала не заметил, лицо ее становится серьезным, и я понимаю свою ошибку.

— Каков Роуз из себя? Опиши его и других, их имена и как они выглядят.

Она больше на меня не смотрит, взгляд ее застыл на карандаше в руке.

Я чертов дурак. Наивный болван.

— Убирайся, — я указываю на дверь.

— Что? — она вздергивает подбородок, не понимая, и это выглядит почти комично. Почти.

— Убирайся!

— Но…

— Это тебе не рассказ, Вон, это наши жизни! Моя, и Кэти, и Джесси! Это тебе не игра, не романтичная история, пригодная, чтобы продать ее какой-то газетенке и набить свой карман. Наши несчастья — это не чей-то путь к успеху.

— Я думала…

— Ничего ты не думала, черт возьми! Тебе никогда не приходилось этого делать. Всю жизнь ты получаешь то, что хочешь, просто протягиваешь руку и берешь. Но хоть это не трогай! Ради бога, имей совесть, в конце концов!

Она сердито смотрит, между бровей — глубокая морщинка, пальцы сжимают карандаш так сильно, что костяшки побелели. Потом она совсем по-детски разворачивается и хлопает дверью.

* * *

Всю ночь я меряю шагами кухню, не в силах уснуть.

— Думаешь, Роуз знает, что золото у Колтонов? — спросила Вон.

Тогда я помотал головой, но теперь меня преследует воспоминание: Лютер Роуз показывает мне монету, точь-в-точь такую, как та, что он вытащил у меня из кармана тогда, на ферме Ллойдов, и говорит: «Видишь, они одинаковые». Как и на моей, цифры были стерты, но в свете костра виднелся орел.

«Мы с Уэйланом выросли в приюте. Когда он сбежал, то поклялся, что вернется за мной, как только сможет обеспечить нам достойную жизнь. Я умолял его взять меня с собой, но был на восемь лет младше его и только путался бы под ногами. Он сказал, что эти две монеты — единственные на свете, потому что он спилил на них цифры, и пока его монета с ним, а моя — у меня, мы вместе».

Босс положил обе монеты на ладонь, провел по ним большим пальцем. «Уэйлан вернулся за мной, как и обещал. Он изменился. Стал тише, сосредоточеннее. Он выше держал голову и больше улыбался, но улыбка выходила кривой и какой-то фальшивой. Когда директор приюта попыталась помешать ему забрать меня, Уэйлан выстрелил ей в грудь и забрал деньги из ящика для пожертвований».

«Зачем ты мне это рассказываешь?» — спросил я его тогда. Это было через несколько дней после моей попытки побега из публичного дома. Побои еще болели, и я с трудом двигался.

«Потому что я хочу, чтобы ты запомнил — любовь заставляет нас делать странные вещи, сынок».