Книга Золотые рельсы, страница 62 – Эрин Боумен

У меня нет лишнего времени, но нельзя торопить события.

Отец говорил, что человек не может вести два боя одновременно. И хотя я мечтаю увидеть, как всю банду Роуза повесят за их преступления, дядя меня волнует больше. Я переживу, что Малыш Роуза ускачет и скроется за горизонтом, если он примет мое предложение. Какие бы грехи на нем ни висели, я верю, когда он творит, что хочет начать все сначала.

Если я напишу о нем когда-нибудь, я уж точно не стану живописать его героем. Но пусть он считает, что так будет. И если Малыш припугнет дядю Джеральда и убедит его вести себя разумно, я не сообщу о нем властям. Пусть себе бежит от своего прошлого и надеется, что бегает быстрее своих демонов.

* * *

Какой длинный и бессмысленный день!

Я помогаю Кэти закончить уборку, затем мы проводим инвентаризацию погреба, и Матт крутится под нашими ногами, пока идет разбор банок. Запасов Кэти вполне хватит на благополучную зимовку.

Здесь, в горах, тени ложатся раньше, чем я привыкла. Когда солнце заходит, Кэти моет в раковине картошку и передает мне. Я режу ее на четвертинки и бросаю в кипящую воду, стараясь не обращать внимания на боль в стертых ботинками пятках.

— Я хочу обратно свой пистолет, — говорю я, добавляя в горшок очередную картофелину. — Кольт, который был у Малыша.

— Так он твой? Великоват для такой миниатюрной леди. — Она хитро улыбается, словно это не так уж плохо.

— Это кольт моего отца.

Она кивает, словно понимает, хотя откуда ей. Она тоже потеряла отца, но это было много лет назад и внезапно. Она не смотрела на его долгие страдания, на то, как энергичный и деятельный человек превращается в смертельно больного, прикованного к постели. Влажный лоб, набрякшие веки, платок, пропитанный кровью, который он все время держал в руке… К концу он не походил на самого себя. Мой отец умер задолго до того, как испустил последний вздох, вот что было тяжелее всего.

Может, стоит рассказать ей об этом. Я никому этого не говорила, и, наверное, неплохо было бы наконец выпустить эти слова наружу, чтобы они больше не отравляли меня изнутри. Но когда я поднимаю голову, чтобы начать, Кэти исчезает в спальне.

Она возвращается с отцовским пистолетом и кладет его на стол. Видя его, я испытываю чувство радости и сожаления одновременно. Я радуюсь — мне удалось вернуть что-то, связанное с памятью об отце, и грущу, ведь так много дорогих для мне вещей пришлось оставить в гостинице в Викенберге.

— Меняемся? — я кладу на стол пистолет, который подобрала на полу ее дома в Прескотте.

— Оставь себе. У меня есть пара кольтов, но и их я уже несколько месяцев не могу носить нормально.

Ей не застегнуть портупею на животе, а если и получится, пистолеты будут слишком низко, чтобы успеть выхватить их вовремя. Однако почти все это время Кэти не расставалась с ружьем. Во время поездки оно лежало рядом с ней на козлах. Вот и сейчас она не стала вешать его над дверью, а оставила рядом, прислонив к столу.

— Сколько еще ждать? — спрашиваю я, кивая на ее живот.

— По словам повитухи, около недели, надеюсь, ни днем дольше. Видит Господь, я жду не дождусь.

— Мама рассказывала, что расплакалась от радости, когда впервые после моего рождения взглянула вниз и увидела свои ноги.

Кэти шумно хохочет. Это самый грубый и неподобающий для леди смех, который я когда-либо слышала, но ее это ничуть не смущает. И мне хочется жить так же свободно, как она, не улыбаться, а громко хохотать, запрокинув голову.