Книга Золотые рельсы, страница 28 – Эрин Боумен

Стоит его руке приблизиться, я делаю единственное, что приходит в голову — щелкаю зубами, как собака, готовая вцепиться ему в палец.

— Чудно! — Малыш отдергивает руку. — Езжай дальше в крови. Мне все равно.

Он выходит из дилижанса, оставив кляп висеть у меня под подбородком.

— Отпусти меня!

— Не могу, — отвечает он.

— Мы посреди прерии. У меня нет оружия. Я не могу пустить людей по твоему следу. Просто оставь меня здесь и уезжай.

— Нет.

Я вижу отцовский кольт. Малыш Роуза засунул его за пояс, будто это его собственный пистолет, который всегда принадлежал ему. Я вспоминаю оставленный в Викенберге чемодан, мои жемчужные сережки, теплые перчатки и зимний жакет. Вещи, которых касались руки моего отца, память о нем — все пропало. Теперь я потеряла и отцовский кольт, его отобрал этот разбойник.

— Верни мне пистолет, — говорю я, уставившись на кольт.

Малыш Роуза усмехается:

— Чтобы ты меня пристрелила? Не выйдет.

— Можешь вынуть патроны, но он не твой.

— Теперь он мой и останется у меня.

— Ублюдок.

— Меня называли и похуже, мисс. Так вы не заставите меня вернуть пистолет.

С этими словами он захлопывает дверь.

Я не сказал ей, что это правда. Я — незаконнорожденный сын шлюхи. Когда я родился, она еще не торговала собой, но и не была замужем за отцом. В те годы (я был слишком мал, чтобы помнить это), по маминым словам, мы жили неплохо, пока отец не пристрастился к виски. Мама тогда ушла, прихватив меня. Она делала что могла, чтобы обеспечить нам кров, и в конце концов оказалась в борделе. Я смутно помню нашу жизнь там: как учился читать и писать в нашей холодной комнате, как она стригла меня над раковиной, как я спал, свернувшись калачиком на тонком матрасе. Сейчас это грустные воспоминания, но тогда все это не казалось мне ни постыдным, ни печальным.

Как-то раз за нами явился отец. Он заявил, что бордель — не место для ребенка, и предложил матери замужество, но она отказалась. Он не пожелал жениться на ней, когда она забеременела, а теперь, думаю, поняла, каким он становился чудовищем, гораздо раньше меня. Наверно, она решила, что лучше жить по своему разумению, чем связать свою жизнь с человеком, который пил столько виски, сколько весил сам, да колотил всех, кто подвернется под руку. К несчастью, хозяин борделя не хотел видеть детей в своем заведении и, вырвав меня из рук матери, отдал к отцу.

Мне было запрещено видеться с ней, но разрешалось писать.

Той ночью, когда я убежал в Ла-Пас, я сначала направился в тот бордель. И заплатил за свидание с ней просто для того, чтобы она увидела наконец мое повзрослевшее лицо, а не подпись, которую я выводил на своих письмах. Я пообещал ей, что вернусь, когда заработаю достаточно, чтобы ей больше никогда не приходилось этим заниматься.

Никогда не забуду ее ответ. На ней было все то же заношенное платье, на плечах шаль, волосы подколоты с одной стороны, с другой прикрывают подбитый глаз. Она взглянула мне в глаза и сказала: «Рада видеть тебя, Риз, мой мальчик. Но послушай меня: я не нуждаюсь в твоей помощи и прекрасно могу о себе позаботиться. А теперь иди куда хочешь, не мешай мне зарабатывать деньги».

И вот к чему я пришел, кем стал! Я молюсь, чтобы она не признала меня на плакатах с надписью: «Разыскивается». Возможно, мать всегда знала, что в конце концов я разочарую ее, потому что я — сын своего отца. Она никогда не сможет гордиться мной. И по моей милости до сих пор ее жизнь в опасности. С моей первой и единственной попытки побега она стала разменной монетой: моя мать заплатит, если я не подчинюсь бандитам. Вот почему я больше не пытался сбежать — до этого утра. Теперь я совершенно уверен, что сумею скрыться.