Книга В клетке у зверя, страница 91 – Анна Юта

— А где была ваша мама? — спрашиваю спустя очередной круг. — Почему она не забрала вас с собой?

Вадим вздрагивает на слове «мама». Тяжело вздыхает. Топит взгляд под ногами.

— О маме я помню только её мягкие руки и глаза, которые смотрели на меня с любовью. Они были карие, — с теплотой отвечает он. — Но эти короткие обрывки воспоминаний перекрываются последним. Гораздо резче в памяти сохранилось её тело в петле, посиневшее и совершенно мертвое. Мне было четыре, когда она повесилась. Тохе шесть. В предсмертной записке она извинялась перед нами, а отцу желала сдохнуть и гореть в аду всю его вечность.

К концу голос Вадима сипнет и грубеет. Он замолкает, видимо, справляясь с эмоциями. У меня в душе тоже шквал. Не представляю, что бы со мной было, если бы я в четыре года нашла маму мертвой. Да ещё и в результате суицида. У Вадима какая-то нереально тяжелая судьба, и чем больше я о нем узнаю, тем больше сочувствую ему как человеку.

— Отец не позволял её вспоминать, — продолжает Вадим. — И тем более не обсуждать её смерть. Записку нашел Тоха и прочитал, он тогда уже умел читать. Я не понимал концепций рая и ада, не понимал, зачем в нем гореть, но понимал, что мама извинилась передо мной, только вот поступок совершила, который нельзя простить. Смерть не исправить.

— Есть и другие вещи, которые нельзя простить, Вадим, — отвечаю холодно, пытаясь скрыть за этим собственную душевную боль, которая сейчас выросла во весь рост.

— Я поступил с тобой плохо, я это признаю, — произносит Вадим. — Но я не видел другого способа. Даже не допускал, что можно иначе.

— Ты не вернешь того, что сделал, — цежу сквозь зубы. — И я не прощу тебе насилия над собой.

Головой я осознаю, что он и правда мог не понимать, что поступает плохо. Он просто такой. Не садист, который наслаждался, причиняя мне боль, а человек, который привык получать все и без остатка, не встречая отказа или сопротивления. Он каток, которому плевать, что асфальту, который он утрамбовывает, может быть больно. Но от этого осознания не легче.

— Не верну, но смогу исправить! — горячо парирует он. — Мы оба живы, а значит, ничего не кончено!

Люди не меняются. Я всегда это знала, но сейчас его слова терзают мне душу. Это нечестно, давать свой жестокий и неприглядный бэкграунд, а потом накладывать на него посулы добра и исправления!

Внутри меня борются разнонаправленные чувства. Сострадание к его тяжелой судьбе и желание утешить с одной стороны. Горькая обида и недоверие с другой. Одна моя часть вопит, что нужно ужалить его побольнее, показав ему, какой он моими глазами. Другая просит быть снисходительной и дать ему самому до конца все осознать. А я, мой собственный сухой остаток мечется, не зная, что выбрать, и приближается к истерическому состоянию.

— Не надо меня дразнить! — повышаю голос и останавливаюсь. Смотрю на Вадима, не в силах скрыть гнев и обиду, нервы на пределе, слезы вот-вот брызнут. — Не надо прикидываться хорошим! Потому что ты не хороший, Вадим! Ты жестокий и злой! Я тебе не верю! Ты взращен в насилии и не способен ни на что, кроме насилия!

Вадим вместо ответа порывисто сграбастывает меня в объятия. Прижимает к крепкой груди, гладит по голове.

— Я тебя понимаю. Я с тобой согласен. Все выглядит, будто я не способен измениться, а я уже поменялся. Точнее, мне не пришлось особо меняться… Ты показала мне, что я ошибся, вынудила покопаться в себе, — шепчет он мне на ухо. — Я не мудак внутри. Вел себя как мудак, да. Но мне не придется себя ломать, чтобы впредь вести себя иначе. Просто… Поверь. Иначе бы этого разговора бы не было.