Книга В клетке у зверя, страница 92 – Анна Юта

Вадим отстраняет меня от себя, держит за плечи и заглядывает в глаза.

— Я могу пообещать тебе, что больше не повторю сделанных ошибок, но это обещание, а не свершившийся факт, — в его взгляде сейчас все: тревога, надежда, обещание. — Ты можешь только дать мне шанс это доказать.

Не мигая смотрю на него. Сердце стучит в висках, ладони остыли, хоть и в карманах, и покрылись липким потом. Какая-то часть меня ему верит, но она такая маленькая, что считай и нет. Меня потряхивает от всей это сцены. От стресса, который снова свалился на меня. Я хочу в тепло, под одеяло, и чтобы проблемы рассосались. Сами собой.

— Лер, — произносит Вадим проникновенно. — Ты дашь мне шанс?

Никогда не думала, что окажусь не в состоянии принять простого решения. Вадим сейчас выглядит невероятно взбудораженно, как человек, у которого на кону стоит все, чем он владеет. Он пошел ва-банк, открывшись мне. Теперь у меня в руках знания, которые могут причинить ему много боли. Нечистоплотный человек воспользовался бы, но я не такая.

Я верю в искренность его порыва и желания все исправить. Но не верю, что он способен. И он все верно сказал, обещания — это лишь гарантия на будущее. А такие громкие заявления звучат совсем голословно, пока не подкреплены фактами.

По сути передо мной выбор — дать или не дать Вадиму попробовать разубедить себя.

— Не знаю, Вадим, — отвечаю и пытаюсь высвободиться из захвата.

Его тепло кажется приторной массой, сродни сахарной вате, которая обволакивает и душит одновременно. Он мгновенно выпускает меня из объятий и даже отступает на полшага. Дает вздохнуть.

— Я тебя услышал, — произносит он глухо. — Скажешь, когда узнаешь.

Мне становится немного совестно, что я огорчила его. Но не мне терзаться угрызениями совести. Не я давила и ломала его, так что я имею полное право думать над решением, сколько нужно.

— Мне нужно ещё поговорить с мамой и с врачом, — добавляю тихо. — А потом я поеду домой.

— Вместе поедем! — оживляется Вадим, и даже немного улыбается.

— Нет, ты не понял, — произношу сдержанно. — Я поеду на Ленинский.

Эта фраза, кажется, бьет Вадим под дых. Он замирает на мгновение. Потом медленно кивает.

— Твои ключи в поместье, я распоряжусь, чтобы тебе привезли вещи, — произносит он почти севшим голосом.

Киваю.

— Хорошо, пусть привезут, пока я буду беседовать, и после этого я отправлюсь домой, — подытоживаю и направляюсь в больницу.

Вадим вызывается проводить и доводит меня до маминой палаты.

— Я подожду в коридоре, — добавляет бархатисто, толкая дверь. — Если что, я рядом.

На самом деле такой Вадим мне нравится больше. Сняв броню, за которой прятался, он стал настоящим. Обычным. И, выходит, жесткость и надменность — всего лишь маска, за которой скрывается живой и чувствующий человек. По крайней мере, я вижу, что он способен испытывать что-то, кроме раздражения, и хотеть чего-то, кроме удовлетворения похоти.

Мама дремлет. Я подхожу тихо, чтобы не разбудить, но она, заслышав меня, открывает глаза.

— Ты пообщалась с врачом, мам? — спрашиваю с тревогой в голосе.

— Пообщалась, — отвечает она. — Проведут исследования и будут готовить к операции.

— А ты сама хочешь? — едва даю ей договорить. — Тебя предупредили о рисках?

— Терять-то все равно нечего, дочка, — кисло отвечает мама. — Доктор сказал, я несколько месяцев проживу без неё, и буду каждый день мучаться дикими болями. А операция даст шанс…