Книга В клетке у зверя, страница 89 – Анна Юта

— А что с моей мамой? Она останется в больнице, если я откажусь жить в твоем доме? — произносит Лера осторожно.

Выводит уже из себя. То мне про долги какие-то втирала, сейчас про это…

Давлю гнев в зародыше. Она могла не сталкиваться с мужчинами, которые, как я не забирают подарки. Вдруг она видела от мужчин только мелочные подсчеты, кто что в кафе заказал.

— Это уже оскорбительно, Лер, — делаю на лице добродушную улыбку, сводя слова в шутку. — Я не забираю обратно свои подарки. Маму твою я решил вылечить не за что-то, а просто так. Чтобы ты не огорчалась.

Она наконец поднимается со скамейки и кивком указывает на сквер, мол, пройдемся. Молча подчиняюсь, иду рядом.

— Зачем, Вадим? — вдруг спрашивает Лера, назвав меня по имени.

Это звучит пронзительно, как гром среди ясного неба. И пробирает до колючих мурашек на руках.

— Не знаю, — отвечаю, пряча ладони в карманы пальто. Становится зябко и неуютно. — Мне просто нравится, чтобы… Это вроде как починить что-то сломанное. Нравится восстанавливать справедливость.

Лера молчит, а я ощущаю, что сейчас самое время. Мне есть что сказать, и я готов сорвать латы, которые приросли к коже за долгих двадцать лет.

— Нас растил отец, — фух, сказал!

Начало положено. Хорошо, что Лера сейчас на меня не смотрит. Мы медленно прогуливаемся по небольшому скверу. Придется понаматывать круги, пока я выговорюсь.

— Он не был… Не так. Он не испытывал к нам с братом ничего, кроме неприязни, — продолжаю, пытаясь подобрать слова, но они кажутся слишком маленькими, ничтожными, не отражающими всю суть. — Тохе доставалось больше, он защищал меня, отвлекая отца на себя.

В голове всплывают картинки из детства, которые хотелось бы развидеть.

— Мы учились в интернате для трудных подростков. Но не потому что были трудными, а потому что он договорился с надзирателями о нас. Чтобы мужиками выросли. Там все, кроме нас, радовались каникулам. А для нас это означало из худо-бедно нормальных условий, где ты можешь защититься, попасть в место, где для тебя нет спасения.

Лера безучастно кивает, но не перебивает.

— На каникулах мы жили в его доме, который находился в глуши по Мурманскому направлению. Этот упырь однажды хорошо поднялся на кооперативах и обманутых дольщиках и жил как рантье. Он стриг нас сам под машинку, выводил на пробежку в одних трусах в любую погоду. И постоянно бил. Это была не жизнь, а выживание, — замолкаю. В горле встает ком безмолвной ярости. — Я уже не могу воздать ему по заслугам. Не могу запирать в полуметровом подполе и держать сутками без еды. Не могу заставить качать пресс на мерзлой земле.

— Поэтому коллекция? — подает голос Лера. — Ты поэтому помогаешь другим?

Задумываюсь.

— Я не связывал это, — чешу затылок. — Просто ощущал, что тех, кто не может защититься от тиранов, нужно защищать.

Произношу эти слова и вспоминаю слова Леры.

— Ты сказала, что я выступал для тебя таким же тираном, от кого защищаю других, — голос сипнет от накатывающего стыда. — Я должен извиниться. Мне очень жаль. Я был не прав. Но я не ставил целью причинить тебе вред, просто действовал единственным, известным мне способом.

— Как? Запугивать и насиловать? — Лера идет в атаку. Жестокие слова. Такие же жестокие, как поступки, которые я совершил.