Книга Пандора, страница 135 – Дария Эссес

— Я всё прекрасно понимаю, Дарси, – всхлипнул отец, переставая сдерживаться. – Я понимаю, насколько это ужасно. И насколько ужасно то, как я… как я обращался с тобой…

Он поднялся из-за стола и, пошатнувшись, подошел ко мне.

Я хотела сбежать, чтобы не видеть его страданий, чтобы оградить свое сердце от неминуемой боли, чтобы перестать так сильно чувствовать, но было слишком поздно. Отец упал и содрогнулся от рыданий, уткнувшись лицом в мои колени.

— За что мне всё это? – всхлипнул он надтреснутым голосом, словно раненое животное. – Что я сделал, чтобы страдать так до конца жизни? Я ведь любил ее, Дарси! Я был готов отдать за нее свою чертову жизнь, но даже этого ей было недостаточно!

Я смотрела прямо перед собой, не опуская взгляда, и слышала, как от сердца откалывается кусочек за кусочком. Ощущение, будто кто-то бросал камушки в стекло, а оно медленно покрывалось трещинами, готовясь к тому, чтобы вдребезги разбиться.

Треск.

Треск.

Треск.

И хоть внутри меня происходила настоящая война, по лицу не скатилось ни слезинки. Может, я разучилась плакать, а может это просто затишье перед бурей.

Еще секунда – и окончательно разобьюсь.

— Прости меня, Дарси… – пробормотал отец, а слез становилось всё больше и больше. – Пожалуйста, прости меня хотя бы ты…

Я впервые опустила взгляд и встретилась с его умоляющими глазами. Я не могла обещать ему прощение, да и не знала, хочу ли в принципе прощать.

Поэтому могла дать лишь надежду, которая осталась на дне Ящика Пандоры.

— Я постараюсь.

Наконец-то наступило двадцать пятое декабря.

День, который я ждала весь месяц.

Леонор подобрала мне самое роскошное платье, которое я когда-либо видела. Струящаяся шелковая ткань лилового цвета спускалась почти до щиколоток и идеально очерчивала изгибы, а высокий разрез открывал бедро, которое Бишоп любил кусать в порыве страсти.

Я подкрутила волосы и надела вместо очков линзы, после чего Лени нанесла мне легкий макияж, который сделал глаза и губы более выразительными.

Одежда никогда не приносила мне такой уверенности.

— Твой тюремщик сойдет с ума! – объявила Леонор. – Я его, конечно, ненавижу, но сделаю на сегодня исключение и зарою топор войны.

— Ты такая добрая.

— И не говори.

Бишоп не знал, какой рождественский сюрприз его поджидает. Я сказала, что мы с Лени, Алексом и Джереми решили провести выходные за городом, но на самом деле уже ехала к нему домой с подарком, на который потратила очень много денег.

Если честно, я даже не считала их. За проведенное с Бишопом время я поняла, что мой язык любви – подарки. Мне хотелось каждый день дарить ему что-нибудь, будь то новая зажигалка Zippo или кожаная куртка, потому что его старая уже протерлась.

Конечно, Бишоп лишь скалился и не принимал их. Он чувствовал себя уязвимым, когда я лишний раз напоминала о пропасти, пролегающей между нашими социальными положениями. Вот только меня это не волновало. Я хотела радовать и удивлять его, хотела как можно чаще видеть крошечную улыбку в уголках его губ, которая появлялась, когда я протягивала ему новые кроссовки.

В такие моменты Бишоп становился ребенком.

Ребенком, которому никогда ничего не дарили.

Я же начала получать от него маленькие подарки, которые он делал своими руками, и, клянусь, это стоило дороже всех денег мира. Каждый понедельник на капоте машины меня ждала сирень, перевязанная белой ленточкой. Каждый вторник – бумажный журавлик, окутанный сигаретным дымом. По средам я находила упаковку жвачек, которые он точно украл из игрового аппарата. Ну а четверг был отдан рисункам, где он изображал меня, окутанную строчками из «Божественной комедии».