Книга Измена. Бывшая любовь мужа, страница 85 – Милана Лотос

Но что-то тащило меня туда.

Не любовь. Не долг.

Какая-то непонятная, тягучая необходимость поставить точку.

На следующий день, оставив Артема с Дашей и сказав Вардану лишь сухое «нужно съездить по одному делу», я поехала в больницу. В руках был не букет, а просто сумка. Пустая. Я не знала, что нести в этот дом скорби и взаимных обид.

Палата была на четвертом этаже.

Полутемная, пахнущая лекарствами и стерильной чистотой. Она лежала у окна, и первый взгляд на нее был шоком. Не та властная, подтянутая женщина с каменным лицом.

Передо мной лежала старуха. Бледная, с синеватыми тенями под закрытыми глазами, с тонкими, безжизненными седыми волосами на подушке. Ее рука с капельницей лежала поверх одеяла — худая, с проступающими синими венами.

Она услышала шаги и открыла глаза. Увидела меня.

И… отвернулась к стене. Тихо. Без драмы. Как ребенок, который знает, что виноват, но не находит сил встретиться с судом.

Мы молчали. Звуки больницы — переговорное устройство, шаги в коридоре, редкий смех — казались оглушительными.

— Лиза все рассказала, — ее голос был шепотом, царапающим тишину. Она не оборачивалась. Говорила в белую стену. — Как он с ней обращался. Что говорил. Что… что я натворила.

Я не отвечала. Ждала.

— Я думала… я всегда думала, что делаю как лучше, — в ее голосе не было оправданий, лишь тупое, неподдельное изумление перед масштабом собственной ошибки. — Хотела для вас стабильности. Обеспеченного будущего. Он же… он был таким сильным. Надежным. А в итоге вот как получилось.

— Нет, мама.

Слово сорвалось с моих губ тихо, но с такой четкостью, что она вздрогнула. Я сделала шаг вперед.

— Ты хотела этого для себя. Для своего спокойствия. Чтобы похвастаться перед подругами «таким» зятем. Чтобы мы были удобными, правильными, такими, как ты считаешь нужным. Ты никогда не видела нас. Настоящих. Не слышала, чего мы хотим. Ты видела лишь кукол для своей идеальной картинки. И когда мы вышли из роли… ты нас возненавидела.

Она зажмурилась.

По ее морщинистой старой щеке, медленно, с трудом, словно против воли, скатилась слеза. Она не всхлипывала. Просто плакала. Беззвучно и беспомощно.

— Прости… — выдохнула она в подушку. — Мне… мне так стыдно.

Эти слова повисли в воздухе. Не «я была не права», не «давай начнем все сначала». Просто — «стыдно». Признание не ошибки, а морального падения. Горького, унизительного осознания.

Примирения не произошло.

Не могло произойти.

Слишком много было сломано, слишком глубоки раны. Не было объятий, не было слов о прощении. Они застряли бы у меня в горле комом лжи.

Но я подошла к тумбочке, налила из кувшина воду в стакан и поставила его рядом с ней, в зоне досягаемости. Простой, бытовой, ни к чему не обязывающий жест.

— Пей. Тебе надо пить, — сказала я просто.

Она медленно повернула голову. Посмотрела на стакан, потом на меня. В ее глазах не было былой стали. Только усталая, бесконечно одинокая боль и тот самый стыд.

— Спасибо, — прошептала она.

Я постояла еще минуту, потом повернулась и вышла. Не попрощалась. Не пообещала вернуться.

Спускаясь по больничной лестнице, я не чувствовала облегчения. Не было и триумфа. Была только тяжелая, давящая грусть. Грусть по той матери, которой у меня никогда не было. И по той женщине в палате, которая, возможно, слишком поздно поняла цену своей «любви».