Книга Измена. Бывшая любовь мужа, страница 80 – Милана Лотос

— Переночуй, — наконец сказала я, и в моем голосе не было ни прощения, ни тепла. Но в нем не было и прежней ненависти. — А там… посмотрим.

В кабинете Вардана пахло дорогим кофе и старой кожей. Я сидела в глубоком и уютном кресле, сжимая в руках чашку с почти остывшим эспрессо, и слушала. Слушала то, что, возможно, должно было вызвать жалость. Но во мне зрело только холодное, цепкое понимание.

Вардан отложил в сторону планшет и посмотрел на меня через стол. Его взгляд был серьезным.

— Его отец, — начал он, тщательно подбирая слова, — был блестящим хирургом. И абсолютным домашним тираном. У него на столе в кабинете стояла фотография, где он снят с президентом. А вот фото сына или жены — не было никогда.

Он сделал паузу, давая мне это осознать.

— Он постоянно унижал Макса. В детстве — за двойку по физике, в юности — за то, что тот не поступил в мединститут с первого раза. Сравнивал с собой, требовал невозможного. Его мать... — Вардан тяжело вздохнул и откинулся на кресло, — тихая, затюканная женщина, которая смотрела в пол и никогда, слышишь, никогда не заступалась за родного сына. Единственный язык, который Макс выучил в детстве — это язык силы, власти и унижения. Тот, на котором с ним говорил его отец.

Я поставила чашку на стол. Звон фарфора прозвучал оглушительно громко в тишине кабинета.

— Это объясняет.., — мои губы едва шевельнулись. — Но не оправдывает. Ничего не оправдывает.

— Конечно, нет, — тут же согласился Вардан. — Ребенком он был заложником ситуации. Взрослым мужчиной он сделал свой выбор — стать не лучше, а хуже. Но это показывает его мотивацию. Он не просто «кобель», Варя. Он глубоко травмированный человек, нарцисс, который самоутверждается, ломая других. Особенно женщин. Для него мы не люди. Мы — инструменты. Свидетельства его собственной значимости, которую он так и не обрел в глазах отца.

В моей памяти всплыли странные, выбивающиеся из общего рисунка моменты.

Его глаза после особенно жестокой ссоры, когда он орал на меня.

Не просто гнев. В них на секунду мелькала тень чего-то другого — пустоты, незащищенности, почти детской растерянности.

А потом снова накатывала волна ярости, сметая все на своем пути. Я думала, это игра, манипуляция. Теперь я понимала — это была паника. Паника того самого мальчика, который боится быть «никем». И чтобы заглушить этот ужасающий страх, он строил вокруг себя целый гарем, доказывая себе: «Я — султан. Я имею власть. Я существую».

— Он не просто хочет обладать, — тихо проговорила я, глядя куда-то мимо Вардана, в прошлое. — Ему нужно унижать. Унижать, чтобы почувствовать себя выше. Чтобы доказать... тому призраку отца в своем сознании... что он чего-то стоит. Что он могущественен и всевластен.

— Именно, — кивнул Вардан. — И это делает его не слабее, а опаснее. Обычный подлец может отступить, столкнувшись с сильным сопротивлением. А человек, движимый глубинной, экзистенциальной паникой... он будет биться до конца. Потому что для него это вопрос выживания его эго. Он не может позволить себе проиграть. Особенно… хм… женщинам.

Я поднялась с кресла и подошла к окну.

Внизу кипела жизнь, люди спешили по своим делам, не подозревая, какие демоны могут прятаться за благополучными фасадами.

— Знание — сила, — повторила я свои же слова, но теперь они наполнились новым, зловещим смыслом. — Теперь мы знаем, с чем боремся. Не с чудовищем из сказки, а с большой, гноящейся детской травмой, которая выросла во взрослого, опасного хищника. И да, это знание... оно не вызывает жалости. Оно делает его только страшнее. Потому что ты понимаешь — его не остановить логикой или уговорами. Он сражается с призраками, а мы — всего лишь поле его битвы.