Книга Измена. Бывшая любовь мужа, страница 78 – Милана Лотос

— Давай уничтожим этого монстра, — прошептала я, и в моем голосе не было метафоры. Была лишь холодная стальная решимость.

И Янина впервые за долгие-долгие годы улыбнулась — не слабой, жалкой улыбкой, а оскалом, полным той же ярости и надежды.

— Да, — просто сказала она. — Давай».

Звонок в дверь прозвучал так настойчиво и резко, что я вздрогнула, едва не уронив чашку. Сердце привычно екнуло — нелепая надежда, что это Вардан, смешалась с тревожным предчувствием, что это Макс. Я бросила взгляд на видеодомофон. На экране, залитая потоками ночного дождя, стояла… моя любимая сестрица Лиза.

Похудевшая, с одним маленьким рюкзачком, прижатым к груди, как единственным спасением. Я шумно задышала и медленно посмотрела на комнату, в которой спал мой сынок. И только потом открыла входную дверь, оставив цепочку.

Она не бросилась ко мне в слезах, не закатила истерику, как это бывало раньше. Она просто стояла на пороге, и вода с ее куртки стекала на пол, образуя темную лужу. Ее лицо было пустым, а глаза… глаза были взрослыми. В них я прочла такую бездну отчаяния, от которой у меня похолодело внутри.

— Можно я переночую… у тебя? — ее голос был тихим и хриплым. — У меня больше никого нет и мне некуда пойти.

Холодная волна горечи подкатила к горлу.

— Иди к Максу, — жестко сказала я, не пуская ее внутрь. — Теперь он твой муж. Разве нет? Твоя большая любовь и страсть.

Она не стала оправдываться, не закричала. Она лишь подняла на меня свой огромный, по-детски наивный взгляд, который теперь казался таким старым.

— Он выгнал меня, Варя. Вышвырнул, как старую вещь. Сказал, что я ему надоела. Что я — истеричка, — она сделала паузу, и в тишине был слышен только шум дождя за окном. — А ребенок… мой ребенок… был бы ему только обузой. Он заставил меня…

Мир на мгновение замер. Воздух словно выкачали из прихожей. Я почувствовала, как пол уходит из-под ног, и инстинктивно вцепилась в дверной косяк, чтобы не упасть.

— Ты… беременна? — выдохнула я, и мой собственный голос прозвучал чужим, разбитым.

Она лишь кивнула, и это молчаливое подтверждение обрушилось на меня с весом гири. Не просто новость. Не просто факт. Это был удар под дых, от которого перехватило дыхание.

Ее ребенок. Его ребенок.

Плод того самого предательства, что разорвало мою жизнь на «до» и «после». В горле встал ком, горький и плотный. Перед глазами поплыли пятна, и я снова, как тогда в кафе, почувствовала приступ тошноты. Это была не просто беременность. Это была пощечина. Напоминание о том, что пока я вынашивала его сына, он уже зачинал другого — с моей сестрой. Внутри все сжалось в тугой, болезненный комок ревности, обиды и какого-то животного ужаса.

— Четыре недели, — ее голос прозвучал как эхо из другого измерения. — Он не хочет этого ребенка. Он настоял на аборте.

«На аборте».

Эти слова прозвучали как последний, финальный акт его чудовищности. Он не просто предавал. Он уничтожал. Уничтожал все, что связывало его с женщинами — наши чувства, наши семьи, а теперь и нерожденных детей. Мой собственный шрам после кесарева, шрам, оставшийся после спасения моего Тёмы, вдруг заныл, будто свежая рана. Он был готов на все, лишь бы стереть любые следы своего присутствия, если они становились неудобны.

И сквозь этот ураган ярости и боли ко мне пробивалось другое, тихое и жуткое чувство — щемящая жалость. Не к ней, нет. Пока еще нет. А к тому крошечному, беззащитному существу внутри нее. К ребенку, которого уже не хотели оба его родителя. К новой жертве его бесконечного эгоизма. Эта мысль была такой невыносимой, что я снова с силой сжала косяк, чувствуя, как дерево впивается в ладонь.