Книга Измена. Ты выбрал не меня, страница 90 – Хелен Кир

— Вызовите реанимацию, — кричит Стас, — скорее. Деда нужно срочно везти.

В суматохе замечаю, что папаша Демидова пропал. Беспокойно оглядываюсь по сторонам и даже в холл выбегаю. Никого нет. Бегу назад и словно споткнувшись останавливаюсь. Увели его приспешники, успел улизнуть, да и черт с ним.

У меня в кармане просвечивает экран телефона. Достаю и обнаруживаю, что я все записала. Удалось! Мне удалось, молилась, чтобы сработало. Осторожно сохраняю все в папку. Пригодится безусловно.

На входе наталкиваюсь на носилки. Врачи спешно грузят Антона Аркадьевича в реанимационную машину. Позади стоит Стас и обнимает безутешную мать.

— Лена, — зовет он. — Стань рядом со мной. Пожалуйста.

Обнимает сразу же. Я все понимаю. Разговорами не тревожу. Это не день, ад кромешный. Хоть бы не рехнуться в нем.

— Стас, — рядом доверенное лицо деда, — надо начинать изучать вот это, — протягивает подписанные документы. — Так велел Антон. Поехали, потом погорюете.

На лицо попадают первые снежинки. Подставляю под них лицо и ловлю. Прикрывая глаза, пытаюсь прочувствовать как они тают на лице. Мне почему-то очень тепло.

— Слушаю, мам.

— Лена, ты не собираешься приехать. Тебя так давно не было.

Раздумываю, что ответить. Вот я вроде взрослая, да? Так почему тогда так обидно?

Ну по всем показателям не должна же проявлять недовольство, а тут ровно маленькая. Кто не совершает ошибок, скажите? Не виновата же моя мама, что влюбилась в одного, потом морочила голову другому и родила от него, а потом и вовсе предпочла молчать. Решила не посвящать меня ни во что совсем. Я работала бок о бок со своим отцом и не знала, что это он.

И Горицкий тоже хорош. Молчал, как партизан.

Взрослые люди, между прочим, а повели себя как обиженные дети.

— Приеду, мам. Чуть позже. Сейчас никак не могу.

— Буду ждать. Все еще злишься на меня?

Закусываю губу, давлю с силой. Обижаюсь ли я? Нет, наверное. Я немного отупела от происходящего и сейчас мечтаю лишь об одном, чтобы Стаса оставили в покое. События последних дней кувырком, думать особо некогда и обижаться тоже.

— Приеду, как только смогу.

— Ладно, — уныло соглашается.

Мы замолкаем. Бессильно топаю ногой и сжимаю корпус телефона. Что она хочет? Жалеть нет сил, правда. Устала я. Правда устала.

— Мне пора, мам. Я позвоню, — заканчиваю первой тягостный разговор.

Она тяжело вздыхает и отсоединяется.

Отхожу дальше, разгребаю на лавочке снег, очищаю место и забираюсь с ногами. Щурюсь от снега, продолжаю пить остывший кофе. Н-да, надо с мамой как-то налаживать. Слишком она ранимая, так недалеко и в себя уйти недолго. Она у меня к трудностям не приспособлена.

Сегодня мы едем к деду. Там как раз должны установить новый памятник. Стас заказал мраморную черную плиту. Жаль Антона Аркадьевича, но, к сожалению, он в сознание больше не вернулся. Умер в больнице.

Мощный был человек, но никто не вечен. Особенно с такой коварной болячкой. Стас держится, а с его мамой не очень ситуация. Она по-прежнему остается в пансионате. Ей там безопаснее, да и Стас настоял, чтобы она пока не покидала его, пока все не закончится.

— Издеваешься, Лен?

Подскакиваю над лавкой, неловко взмахиваю руками, но меня ловят.

Стас подхватывает и ставит на ноги. Изгибаюсь, выбрасываю помятый стакан в урну, иначе испачкаю.