Книга Майор, спеши меня любить, страница 58 – Хелен Кир

Молитвы не помогают. Видно, в этих краях правит другой бог и пока он сильнее моего. В нашу сторону раздаются хлопки. Сначала думаю, что это плетки, но по крыше что-то сильно хлопает, аж шатает. С запозданием понимаю, это пули.

Начинается ужас. Лупит со всех сторон. Долбит до грохота в ушах, до онемения в нервах. Пищу от ужаса, немножко даже кричу. И тут же ругаюсь на себя. Неимоверным усилием сгребаюсь. Да что я как … А ну-ка! Затыкаю рот и со злости смахиваю слезы.

Проверяю на месте ли оружие. Толкаю дверь, а ее заклинило. Лезу на первое сиденье. С ужасом понимаю, что ни Феди, ни Миши нет! Хватаю рацию и начинаю в нее кричать, что братья исчезли. Там молчок. Или от дикого шума ничего не слышно. Не умолкает ни на минуту.

Впервые в жизни ругаюсь отборным матом. Толкаю водительскую и сразу ныряю в снег. Ползу, пытаясь что-то увидеть. И лучше бы мне ослепнуть. Миша отстреливается, стоя на одном колене. Вторая нога в крови. Под ним лужа. Душу в себе крик.

Федя лежа палит. Оскалившись, стреляет без передыха. И он тоже ранен.

Этих тварей в тулупах море! Их человек двадцать. Собаки с пеной у ртов рвут поводки. Захлебываются в своей злобе. Я знаю этих тварей, они специально выращены и обучены рвать людей. Для них особых тренеров вызывали, которые собак на бои настраивают. Если они сорвутся, нам всем жить на пару вдохов осталось.

— Стооой!

Громкий крик перекрывает поляну. И меня вновь парализует. Оружие замолкает. Никодим подходит к мужикам. Переговорив, по всей видимости, приказывает убрать собак. Те беспрекословно заводят их в фургон.

— Поговорим? — останавливается в шагах пятнадцати от Миши.

— Что надо? — рубит Громобой, вставая на ноги.

Ему больно, он ранен, но поднимается во весть могучий рост. Никодим перед ним шпендель в шляпе мохнатой. Грудь Миши мехами кузнечными расходится, руки как кувалды. Я слишком хорошо знаю Никодима. Превосходство Юматова его раздражает очень сильно. Отсюда вижу, как кожа на щеке дергается.

— Отдай мне беглянку.

— Зачем? — нехорошо улыбается Громобой.

— Мне ее на воспитание хорошие люди отдали. Мать волнуется. Отец в коме. А она все сбегает и сбегает. Дурная кровь. В миру ей делать нечего.

Достаю пистолет. Вытягиваю руку, как учил Федя. Целюсь.

— Правда? А мне она понравилась.

— Отдай. Неужто из-за девки хочешь здесь, — обводит кнутом вокруг, — навсегда остаться в моих лесах.

— Прям твоих? — недобро жмурится Миша.

Никодим кивает.

— Здесь все мое. Власть. Природа. Люди. Твоего здесь ничего нет.

— Ну тогда пойди, — сплевывает сукровицу. — Забери.

Взвожу курок. В голове как по маслу всплывают указания Юматова.

— Не желаешь добром, значит.

— На хуй. Пошел.

Четкие слова Громобоя взрывают лес. По толпе катится рокот. Возмущаются твари. Бога живого обидели. Только бог ли это? Тупые вы бараньи головы, набитые соломой. Это же сам дьявол стоит.

— Слышь, Никодим, — надрывно смеется в стороне Федя. Ошалело смотрю, как он, перекатываясь, выдирает из снега какую-то трубу. Вскидывает на плечо. — Хочешь полетать?

— Братия-я-я!

— Я тебе сука щас дам «братию»! — орет Миша, вскидывая пистолет. — Ты Янку пальцем больше не тронешь даже в своих ебаных извращенных мечтах.

Гул и грохот сотрясают воздух. Позади мужиков, что сидят за деревьями, появляется Абрек. Он похож на демона возмездия. Откуда взял снегоход не понимаю, еще больше не понимаю, как он стреляет в двух рук. Чем он руль держит. Начинается какой-то ад.