Книга Майор, спеши меня любить, страница 40 – Хелен Кир

В душу заползает злость. Устинья! Наушница и первое доверенное лицо Никодима по особым вопросам. Старая тварь!

Душа заполняется злобой. Трясусь от негодования. Мигом накрывает плотным одеялом трясучей ненависти. Сколько трясогузка пакости сделала не сосчитать. Ее все молодые девчушки общины ненавидят. Ласково говорит, приторно, будто нараспев, все по голове погладить пытается. А когда розгами наказывает, аж потеет от удовольствия.

Открывается закорузлая дверь. Вползает старая бобриха. В руках держит какую-то чашку. Запирает дверь и заводит снова трещетку. Как меня искали, как соскучились. Одновременно ставит толстую свечу на пол, зажигает. Помещение озаряет тусклый свет.

— Чего пришла?

— Что ж ты неласковая, дитя?

— Какой еще быть? Думаешь рада, что поймали.

— Мы ждем тебя, — укоризненно смотрит. — Стерпишь наказание и начнется райская жизнь.

— Какая же? — с усмешкой спрашиваю.

— Поешь, — пододвигает чашку с бурдой.

Вытягиваю ногу и переворачиваю. Лицо Устиньи вытягивается.

— Из твоих рук пусть пес помойный ест.

— Отбилась от лона, дева, скорбно поджимает губы. — Ну ничего. Доедем до места, вмиг по-другому заговоришь.

Тетка садится в угол, шевелит губами. Грустит, печалится. Я за ней наблюдаю. Вот никогда не спрашивала, а вдруг повезет? Я же знаю ее подлую душу.

Оглядываюсь, вслушиваюсь. Рядом вроде бы никого. Нервно облизнув губы, шепотом зову.

— Слышишь, Устинья.

— А?

Любопытный взгляд ползет по лицу. Мерзкий крючковатый нос нюхает воздух, будто заранее пытается определить, что витает в невесомости. Хитрая. Жадная.

— Отпусти меня. Вот прямо сейчас.

Устинья всплескивает руками. Тихо смеется.

— Ты чего удумала?

— Я тебе кулон отдам, — показываю цепь на шее. — Сама знаешь сколько он стоит.

Тетка сглатывает слюну. Жадно ощупывает взглядом увесистую цепочку с висящим камнем. Лишь на миг в лютых глазах мелькает сомнение. Потом опускает взгляд в пол.

— Нет. Худо потом придется.

— Придумаешь что-нибудь. Ты изворотливая.

— Не подбивай. Не поддамся. Хватит!

— Устинья!

С расторопностью вскакивает, вылетает из сарая. Вертит башкой туда-сюда и заходит назад. Упирается лбом в доски, тяжело дышит. Одолевает жадность-то. Я от волнения еложу под сеном руками, неожиданно нащупывая небольшую дубинку. Сжимаю, как последнее спасение.

— Не искушай, — скрипит злобно. — Ты Никодиму обещана. Поняла? Так что тебе одна дорога.

Взрывает внутри. Подлючая Ядвига! Отдала на перевоспитание, сволочуга проклятая. Интересно, сколько заплатили за меня. Как же тяжело быть ненужной всем, боже мой.

Коплю в душе яду побольше.

— Тетка, слушай. Слышишь? Никодиму сраному ничего не достанется. У меня жених есть. Он меня искать будет. А все, что извращенец ваш желал, парню досталось. Так что — все! Распрягайте!

Устинья падает на пол прямо задницей. Ошарашенно охает, что-то воет. Так противно, так мерзко. Так ужасно все!!! Ненавижу всех! Ненавижу-у-у!

Меня замыкает. От пережитого свет в глазах выключает. Сама себе не принадлежу, проваливаюсь в вату.

В памяти все белое. Прихожу в себя лишь тогда, когда обнаруживаю себя стоящей рядом с теткой в руках с той самой дубиной.

На полу, припорошенном снегом, капли крови.

Ни хреновые апартаменты. Рассматриваю элитку.

Значит, отсюда сплавили мою Янку, чтобы жить не мешала. Показываю удостоверение консьержу, поднимаюсь в квартиру. Ноги, как гири. Сейчас увижу вживую лживую суку Ядвигу. Информация на нее имеется, там ничего такого, не придерешься. Только чувствую, все совсем не так. Слишком благостно все. А как водится, где сильно мягко пружинит, на дне охрененный булыжник лежит.