Книга Майор, спеши меня любить, страница 42 – Хелен Кир

В глазах мелькает проблеск.

Пока мачеха в процессе, задаю следующий вопрос.

— Секунду. Что конкретно она натворила перед тем, как была отправлена в школу? — вытаскиваю пачку сигарет, кладу на стол.

Пристально следит за моими действиями. При пачке взгляд сверкает, как у ненормальной рипофобки (человек, страдающий страхом загрязнения — прим. авт.)

— Распущенный образ жизни, — голос вздрагивает. Ядвига нервно сцепляет руки, впервые бросает взгляд, полный неприязни. — И вообще почему спрашиваете. Это личное дело каждой семьи, где учить детей.

— Она уже не ребенок, а все еще там. Странно не находите? — вытаскиваю сигарету. — Закурю?

Ядвига бледнеет, сжимая кулаки.

— Некоторые не исправляются, — шипит змеей. — Она слишком порочна. У нас не курят!!!

Достаю зажигалку.

— А может вам так удобно? — разминаю пальцами плотную сигу.

Крошки табака просыпаются на белоснежную скатерть.

— Что? Да как вы смеете обвинять? Она — чудовище!

— Любое чудовище защищает мать. Вы ей не являетесь. Так что с отцом не так?

— Он проклял Яну и не желает с ней общаться.

— Интересно. Почему?

Крошки падают еще.

Ядвига выхватывает из небольшой тумбы совок и щетку. Полетает и с остервенением счищает просыпавшийся табак. А потом и вовсе сдирает скатерть, бросая ее на стул.

— Не смейте курить в моем доме! — почти хрипит. Прячу сигареты, встаю. Мне почти все ясно. На сегодня достаточно. Спокойно смотрю мегере прямо в глаза. — Из-за нее погибла родная мать. Жена Александра. Когда найдете Яну, верните по адресу. Поверьте. Она исчадие ада. Должна очиститься от скверны. Ибо это единственный путь!

Я ее что прибила?

С ужасом присаживаюсь рядом. Не двигается, признаков жизни нет. Боже, я не хотела. Не хотела же. Нечаянно получилось. Одолевает ужас до такой степени, что едва не задыхаюсь. Зажимаю рот рукой, сдерживаю рвущийся плач. Всю колотит неимоверно. Что же так не везет!

— Устинья, — толкаю в плечо, — слышишь?

Молчит.

Оттаскиваю ее подальше от двери, пододвигаю свечу. Преодолев себя, осматриваю внимательнее. Вытираю слезы, пленка то и дело замерзает, мешает. Глаза Устиньи плотно закрыты, даже зажмурены. Нос острым крючком выступает. Губы плотно сжаты скобочкой. Стаскиваю платок, свечу ближе. Кровь, господи. Так много натекло.

Точно убила.

Отбегаю дальше, от отчаянья рыдаю взахлеб. Теперь точно посадят. И Миша не поможет. Хоть головой об стену бейся, что за жизнь такая. То мама погибла, то Ядвигу нанесло в наш дом, то отец отрекся, а потом наступил адище.

Только Юматов светлое пятно и то теперь все.

Ну что я не могла полегче треснуть, зачем перегибать было. Да еще и по макушке приложила.

— М-м-м …

Звук настолько неожиданный, что теряюсь в секунду. Резко замолкаю, затихаю на максимум.

— О-о-х …

Живая. Она живая. Хватаю свечу, ползу назад. Устинья хватается за голову и пытается сесть. Тело на автомате действует. Подтягиваю за шкирку, немного встряхиваю.

— Тетка Устинья.

— Падла-а-а …

— Слышишь?

— Гнида-а. Вертухаев бы на тебя.

Стонет, сжимая кулаки. Меня отпускает. Ругательства не то, что удивляют, хотя слышу впервые за все время, просто пропускаю мимо ушей. Неинтересно, ей-богу. Главное, я никого не лишила жизни.

— Не ори, — шикаю.

— Погоди, — грозит, тянется к голове. — Крови-то сколько. Убийца. Мать свою со свету сжила, и меня хотела. Убийца! Вот Никодим-то тебе ума даст, а я розгами так отхожу, что еле жива останешься.