Книга Майор, спеши меня любить, страница 18 – Хелен Кир

Мне становится противно. Там было в избытке, да. Но я и пальцем не касалась трудов религиозного фанатика. Если не считать трех раз, когда вынуждена была перепечатывать. Вчитываться не старалась, потому что понимать не хотела, что за фигня была.

— Не читала. Я не являлась той, за кого вы стараетесь меня выдать.

— Допустим. На каких собраниях была? Что там происходило?

Смотрю Федору между бровей. Отрешенно замечаю, что у него и брата очень похожий изгиб. Только у старшего Юматова он плавнее. И Михаил красивее. Невольно перед глазами образ всплывает. Границы восприятия расплываются, тают. Все захватывает лишь один.

Жесткие забранные назад волосы. Сжимаю пальцы. Стыдно признаться, но мне иногда хочется коснуться их, почувствовать, как рассыпаются под пальцами. Прямой нос, упрямо сжатые губы. А борода … Миша, как богатырь. Мощный, грубоватый, но это чертово «но!». Оно мне покоя не дает.

Федор нагибается, заглядывая мне в глаза. Типа, куда уставилась. Его взгляд неприятен и цепок. Глаза черные-черные, хваткие и злые. Вырывает из приятных воспоминаний. С шумом и треском возвращает в трескучую реальность.

— Меня заставили. Была один раз.

— То есть тебе разрешалось быть один раз почему? Особое положение?

Молчу. Внутри снова замыкает. Пусть хоть режет — не скажу! Никогда не скажу.

* * *

— Ты можешь не ходить, голубица.

— Не называйте меня так. Я — Яна.

— Имя плохое. Благости в нем нет, — поет сладкоголосо первая помощница Никодима.

Меня передергивает. Поджимаю ноги, отворачиваю шею до хруста.

— Иди, дитя, приготовься к исповеди.

Дрянь! Дрянь! Дрянь! Ненавижу ее!

* * *

Хочу встать и уйти. Но я никогда этого не сделаю и как бы ни был Федор неприятен, понимаю, тамбыло бы еще хуже. Потихоньку вздыхаю, пытаюсь успокоиться. Миша же меня не отдаст, да? Он обещал помочь. Значит прямой угрозы нет. Нет же?

Но зачем-то меня наедине с Федором оставил. Пошел на доклад к какому-то Антоновичу, а если это постановка и все специально.

В душе подлой змеей растет недоверие, обида и разочарование. Наматывается противным липким комком. Слой за слоем, пласт за пластом. Раздирает, обескровливает. Вновь накатывает беспомощная безнадега.

Да кто я есть Громобою? Несчастная дворняжка, подобранная на улице из жалости. Он даже … Я даже ему не нравлюсь, как объект симпатии. То есть как женщина не интересую. Внезапный явно осознанный факт размазывает вялый стук сердца по организму. Оно начинает дергаться с перебоями. И я понимаю, меня ранит равнодушие Юматова.

Никому нельзя доверять, всплывают в памяти слова отца, когда погибла мама. Я их запомнила на всю жизнь. Только не помогло, попала как цыпленок в суп. Маленькая несчастная дурочка.

— Не было никакого положения, — огрызаюсь.

— Серьезно? Пусть так.

Будто издеваясь улыбается. Вот правда, какой же омерзительный. Всю мужскую красоту маской безразличия смазывает. Про таких говорят «мент», хоть трижды полицейским обзови. Ментяра!

— Иерархия секты. Кто главные? Имена? Живо! — повышает голос.

От рыка вздрагиваю. Не дав понять ничего, он добавляет.

— Я тебе не Миха очарованный. Поняла? Или ты говоришь или …

Неожиданно становится обидно. Несмотря ни на что, ярко ощущаю потребность защитить Юматова хотя бы словесно.

— Неправда. Михаил не очарован. Он сострадающий человек в отличие от вас, Федор Иванович. Человек хочет мне помочь. Это все. Не нужно наговаривать лишнее.