Книга Хрустальная ложь, страница 334 – М. Эль

— Не заговаривай мне зубы.

Мужчина позволил себе улыбнуться — крошечной искре в море их ссор. И тогда она, мягко, сумасшедше, прижала нож снова — к его горлу — и сказала то, что хотела доказать не себе, а миру:

— Я могу убить тебя. Прямо сейчас. И мне ничего не будет стоить.

Он не отстранился. В его глазах не было ужаса, был только вызов и нечто ещё — признание собственной уязвимости. Он наклонился к ней и прошептал, так тихо, что в комнате осталось только их дыхание.

— Даже если бы ты сделала это, — сказал он, — я бы не перестал любить тебя.

Эти слова — как удар. Лилит рявкнула, отшвырнула его рукой, едва не упав, и вдруг из глубины выплеснулась скорбь, которой не знала имени. Руки её дрожали. Внезапно — истерика, так знакомая и такая чуждая. Она хотела убежать от него, потому что любить — значит быть уязвимой; она хотела убить — потому что так легче управлять болью.

Виктор, видя, как она разрывается, сделал последнее: аккуратно взял её за лицо, так, чтобы ей было не больно, и сказал ровно. — Я готов доказать. Любой проверкой. Любой чёртов детектором. Спроси, что хочешь. Пытай меня. Но не убегай, ладно?

В его словах не было театра — только серьёзное обещание. Лилит посмотрела на него, увидела в этом обещании больше, чем когда-либо, и в тот момент слёзы — горькие, искренние — прорвались наружу. Она задрожала, а потом, почти по-детски, выдохнула:

— Ты меня не поймёшь, Виктор. Ты никогда не поймёшь, что значит спастись бегством.

Он опустил взгляд и нежно провёл большим пальцем по её губам, как будто читал карту её боли.

— Может, не пойму. Но я знаю одно — я не дам никому сделать это с тобой снова.

Лилит всхлипнула, разорвала своё сопротивление и кинулась на него — не из любви, не из победы, а потому что устала от вечного ухода. Он поймал её, прижал, и мир вокруг перестал существовать на время: ни кланов, ни обязанностей, ни страхов. Только двое людей, израненных, одинаково испуганных и одинаково голодных.

И когда её дыхание выровнялось, когда дрожь немного отступила, он тихо, почти молитвенно произнёс. — Давай не будем друг друга терять. Я готов пройти любую проверку. Любую. Только не убегай.

Она закрыла глаза. Глубоко в груди было нечто тяжелое и странно тёплое. Она знала, что завтра всё снова вспыхнет: обвинения, клан, выборы, бег. Но сейчас — в этой комнате, среди шороха бумаги и запаха его рубашки — Валерия сделала маленький и — возможно — роковой выбор: она не ушла.

Ночь тянулась странно долго. Воздух в отельной комнате был густой — то ли от алкоголя, который она пила, пытаясь заглушить боль, то ли от невыносимой усталости, то ли от бури эмоций, которые теперь было не остановить. Валерия сидела на полу, прислонившись спиной к холодной стене, босиком, с растрёпанными волосами, которые падали на её лицо. В её взгляде, пустом и стеклянном, читалось всё: злость, усталость, боль, бессилие. Виктор стоял у окна, закуривая очередную сигарету, и молчал. Он не приближался — слишком хорошо знал, что сейчас любое слово, любой жест может стать последним, необратимо разрушив хрупкую тишину между ними.

Валерия подняла взгляд, и, пьяно усмехнувшись, тихо, почти детским голосом, в котором не было ни тени угрозы, ни пафоса, лишь констатация факта, сказала:

— Виктор, я тебя утром убью.