Книга Хрустальная ложь, страница 332 – М. Эль

Лилит прикрыла глаза, откинувшись на подушки, чувствуя, как каждая клеточка её тела кричит от усталости. — Я не знаю, Лу. Я… правда не знаю. Если я вернусь — всё рухнет. Они решат, что я сломалась. Что я сдалась. А если останусь здесь — я, может быть, и правда сойду с ума от этой чёртовой тоски.

— А если просто перестать воевать? — спросила кузина почти шёпотом, её слова были подобны бальзаму. — Не с ним. Не с семьёй. Не с собой.

Лилит замолчала. В её голове мелькнули лица — мать, отец, брат, дедушка, бабушка… и Виктор.

Его руки, когда он впервые держал её, его голос, когда он сказал: "моя женщина", и его глаза сегодня, на экране, когда он произнёс: "Змейка, возвращайся."

Она не ответила. Просто потушила сигарету, её взгляд устремился в окно, где за стеклом переливался закат, окрашивая небо в цвета надежды и отчаяния.

Луиза на том конце поняла. Поняла без слов. И тихо сказала, словно утешая: — Ты всё равно вернёшься, Лери. Просто не сегодня.

Связь оборвалась. Лилит сидела долго, молча, глядя в огни чужого города, который не мог стать ей домом.

А потом шепнула почти неслышно, в полутьму, в пустоту комнаты:

— Я не твоя змейка, Виктор. Но, чёрт возьми… почему я всё ещё скучаю? Почему это так больно?

В руке у Лилит был уже пятый бокал — тёплый, тяжёлый виски горел в груди и делал язык свободнее. Музыка на веранде виллы шорохом перебирала аккорды, разговоры перекатывались волной, смех сливался с бокалами. Ей казалось, что ночь принадлежит ей — наконец, малая победа над тягой к ответственности, над прошлым, над теми цепями, что всегда тянули за плечо.

И в этот самый миг чья-то рука легла на её талию. Тёплая, уверенная. Она узнаёт этот прикосновение прежде, чем успел прозвучать голос.

— Напилась, моя девочка, — сказал Виктор спокойно, и в голосе его слышалась та самая хрипотца, что всегда действовала на неё как яд и лекарство вместе.

Она отвернулась, наклонила голову, посмотрела на него с улыбкой — пьяной, вызывающей, и сразу разозлилась ещё сильнее.

— Мне что, теперь пить запрещено? Даже парочку бокалов? — парировала она, позволяя себе шутку, чтобы не дать залиться правде.

Он усмехнулся, приподняв бровь. — «Парочку» — это два. Не пять.

— Мне скоро двадцать пять, Виктор. И я имею право, — лукаво ответила она, чувствуя, как в виски и близость его голоса смешиваются и кружат её голову. Разница в возрасте казалась сейчас мелочью; его строгость — почти детской прихотью.

Виктор наклонился ближе, дыша ей в шею, и в тоне его вдруг было и притяжение, и приказ. — Только рядом со мной.

Её губы искривились. Она знала — стоит ей уйти, и он последует; стоит ей остаться, и он не отпустит. И это знание злило её больше, чем всё остальное.

— Может быть, — пожала плечами девушка и, нарочно делая шаг назад, собралась вернуться к толпе.

Мужчина не позволил. Лёгкий, быстрый захват — и она уже в его руках. Вскрик, смех, шёпоты гостей — кто-то аплодирует. Он нес её через террасу, уверенно и легко, и её сердце бьётся как тревожный барабан. Она бьёт его по плечу — игра, и в то же время протест; сжимает кулак, но не убегает. Его хватка крепка, как всегда — не подавляет, а удерживает.

Они очутились в комнате — тёмное дерево, книги, мрак за огромным окном, где мерцал сад. Виктор поставил её на ноги, но руку не отпустил. Его глаза стали серьёзными, голос — тихим, почти шёпотом.