Книга Хрустальная ложь, страница 25 – М. Эль

Она нахмурилась, словно пытаясь понять нечто неуловимое, её взгляд был пронзительным, сканирующим.

Виктор слегка наклонил голову, не отводя взгляда, позволяя ей увидеть его. Лилит прищурилась, будто оценивая прицел, будто её взгляд был спусковым крючком.

Потом медленно достаёт сигарету из тонкого портсигара, поджигает её, делает глубокую затяжку и выпускает дым медленной струйкой, небрежно, в его сторону.

И улыбается краешком губ — холодно, с вызовом, в её глазах читался невысказанный вопрос: «Что дальше?».

Он откинулся на сиденье, лёгкий смешок сорвался с его губ.

Понял намёк. Она знала, что за ней следят. И ей это, чёрт побери, нравилось. Это была игра, и она приглашала его сыграть.

Виктор выключил зажигание, взял телефон и набрал короткое сообщение своему помощнику:

«Не трогать её. Пока. Пусть играет. Я посмотрю, кто устанет первым — королева ада или дьявол Нью-Йорка.»

…

Кафе на углу Уэст-стрит было одним из тех мест, где город звучал громче своей собственной истории: посуда звенела, официанты перекрикивали друг друга, посетители делили на части чужие разговоры, а воздух был густ от аромата свежеиспечённого теста и крепкого эспрессо. Стеклянные витрины ловили отражения машин и пешеходов, а внутри царило ощущение жизни, которая продолжается вне любой вражды и власти.

Виктор вошёл без охраны — редкое для него решение. Он не любил быть просто мужчиной; привык быть предельно видимым руководителем, видением, за которым обязательно шли люди. Сегодня он хотел быть незаметным наблюдателем, иронично проверяя, каково это — видеть мир без обязанности им управлять.

Он заметил её сразу. Не потому, что искал — скорее потому, что она выделялась своим спокойствием среди общего шума. Лилит Рихтер сидела за столиком напротив его сестры; обе смеялись — легко, по-настоящему, так, что их смех пересекался и сказывался на настроении прохожих. На Лилит не было её привычной броневой оболочки — делового костюма и строгих линий. Вместо этого — мягкий свитер цвета выдержанного вина, волосы распущены, на губах лёгкая помада. Весь образ говорил: человек, уставший от ролей, хочет быть просто человеком.

И этот образ — смычок, касающийся самой струнной части его — обезоружил его, словно внезапный свет в подвале.

Он остановился в дверях, наблюдая. Селина размахивала руками, её речь была полна мелких вспышек восторга, а Лилит — с лёгким наклоном головы — слушала, позволяя себе редкое расслабление. Когда Селина сбивчиво перескакивала с темы на тему, Лилит тихо фыркнула и захохотала — именно этот звук, живой и неожиданный, заставил Виктора сжать пальцы в кулак.

Он сделал шаг вперёд и сел за стол, будто приглашённый гость, хотя его появление было куда более весомым, чем простое посещение.

— Сестра, — спокойно произнёс он. Селина тут же обернулась, и её лицо озарилось.

— Вик! О, Господи, ты здесь? — она вскочила, обняла его, не заметив, как напряглась Лилит.

Лилит не стала вставать. Она откинулась на спинку стула, небрежно закурила, словно тем самым вычеркивала всю театральность момента и заявляла: «Я — здесь на своих условиях». Её раздражение было едва заметно, но оно было — тонкий след рогового металла в её голосе.

— Не думала, что у вас такие… семейные привычки, Энгель. Вторгаться в чужие вечера, — сухо бросила она.