Книга Паутина, страница 15 – Весела Костадинова

— И каков твой вердикт?

— Ну вы оба меня порадовали….

— Ты поэтому ему поддержку высказал?

— Вижу, о политике он тебя тоже просветил, — усмехнулся отец, отпивая кофе.

— Давно пора было кому-то мне мозги на место поставить, — вздохнула, соглашаясь и с отцом, и с Роменским.

Не смотря на то, что отец перевел разговор на более спокойную и приятную тему, на душе у меня лежал камень. Даже не камень — булыжник.

— Пап…. Что будем с мамой…. Делать?

— Я разберусь, малышка, — тяжело улыбнулся он, а в серых глазах по-прежнему стояла боль и тоска. — Сегодня ее лучше не трогать, она разумных доводов не услышит. Ты маму знаешь, когда она в гневе…. Мы много чего вчера наговорили друг другу. Я тоже не сдержался…. Но выяснять надо….

Я поставила грязную чашку в раковину и включила воду, наблюдая, как горячая струя смывает кофейные разводы. Шум воды заполнил кухню, но тишина, царившая за моей спиной, казалась тяжелее, чем обычно.

— Пап… — сказала я, не оборачиваясь. — Допивай, твою тоже вымою.

Ответа не последовало.

Я замерла, ожидая услышать хотя бы звук двигаемой чашки, но ничего не происходило.

— Папа? — я выключила воду и медленно обернулась.

И… обмерла.

В первое мгновение мне показалось, что я сплю. Что это просто кошмарный, нереальный, невозможный сон.

Отец лежал, опустив голову на столешницу. Его руки безвольно свисали вниз, пальцы чуть подрагивали. Чашка перед ним лежала на боку, темное пятно кофе расползалось по дереву, а капли с края столешницы медленно, мучительно стекали на пол.

— Папа… — воздух застрял в горле. — Папа…

Мир сжался в крошечную точку. Стены кухни будто растворились, исчез свет утреннего солнца, и остался только этот стол. Только он и мой отец, который не двигался.

На негнущихся ногах, под шум все еще бегущей воды, я подошла к нему, чувствуя, как в голове нарастает звон. Коснулась его шеи — кожа была теплой. Слишком теплой. Но пульса не было.

— Папа! — закричала я.

Страшно. Надрывно. Голос оборвался где-то внутри, срываясь в сухой, рваный хрип.

Но он не ответил. Не дернулся. Не вдохнул.

Мир рухнул в бездну.

Я не понимала, сколько времени стояла так, не отрываясь глядя на него, не веря, не желая верить.

Отец был мертв.

Холодный дождь бил по щекам, стекал с мокрых прядей на шею, пробирался ледяными струйками под одежду, обжигая спину. Он падал тяжелыми каплями, смываясь со слезами, растворяясь в них, становясь неотличимым. Плачущий вместе со мной. Плачущий вместо меня.

Боль.

Такая, от которой внутри все сжималось в тугой узел, от которой невозможно было дышать, говорить, даже просто существовать. Она была в каждом вдохе, в каждом движении, разрывала изнутри, не давая ни минуты покоя. Ни днем, ни ночью. Мучила. Убивала.

Я почти привыкла к этой боли. Она стала частью меня, вплелась в мысли, в кожу, в кровь. Научилась жить с ней, ходить, говорить, выполнять механические действия, словно запрограммированная кукла. Я звонила, отвечала на вопросы скорой и полиции, собирала документы, подписывала какие-то бумаги, пыталась подобрать слова для мамы.

Но она не слушала.

Она сидела в кресле, глядя в одну точку, словно застывшая фигура из воска. Пустая. Отдаленная. Нерушимая в своем молчании.

Даже сейчас, на кладбище, она стояла над могилой, не шелохнувшись, не реагируя ни на что. Грязные комки земли падали вниз, ударяясь о гроб с глухим, давящим звуком, но она не отрывала взгляда. Ее глаза, когда-то такие живые, полные темного огня, сейчас казались пустыми, бездонными. В них не было даже проблеска разума, только холодная, бесконечная тьма.