Книга Паутина, страница 17 – Весела Костадинова

Почему-то это злило. Злило до сжатых кулаков, до едва уловимого дрожания пальцев. Но я ничего не сказала, просто отвернулась, загоняя чувства еще глубже в себя. Будь на его месте кто-то другой, я бы, наверное, сделала шаг в сторону, вышла из-под зонта, снова позволила дождю скрывать слезы и холодом заглушать боль.

Но сейчас… Сейчас это казалось глупым и неуместным.

Закрыла глаза, борясь с внезапно накатившей усталостью. Три дня на ногах, три дня на одном ужасе и адреналине. Сон приходил урывками, короткими мгновениями, когда я проваливалась в черную бездну беспамятства, но даже там боль находила меня. Внезапно свалившиеся на плечи ответственность, проблемы, задачи… От них не было спасения.

Мама, не реагирующая на слова, застывшая, словно кукла с пустыми глазами. Бабушка, которой несколько раз приходилось вызывать скорую — я боялась, что она просто не выдержит всего этого. Организация похорон, в которой я ничего не понимала, тыкаясь, как слепой котенок, принимая десятки звонков, делая то, к чему никто не готовил.

И ни минуты спокойствия.

Ни секунды, чтобы просто остановиться и вдохнуть.

И после их не будет тоже.

Папа… Он был центром нашего мира, нашей опорой, тем, кто держал все воедино. А теперь… Теперь этого центра больше не было, и мир вокруг медленно, но неотвратимо расползался по швам.

Я не знала, как жить дальше.

Все, что оставалось, — механически двигаться вперед, словно по инерции, делать то, что требовалось, не позволяя себе упасть. Только гордость, только осознание того, что сейчас на мне сосредоточены десятки, если не сотни взглядов, удерживали меня от того, чтобы сорваться, взорваться эмоциями, зверем завыть, упасть на колени перед могилой отца.

Я сжала кулаки так сильно, что ногти врезались в кожу, раздирая ладони до крови. Хоть эта физическая боль могла бы привести меня в чувство, удержать в реальности. Пошатнулась, но устояла на ногах.

— Я отвезу вас домой, — услышала я тихий голос над ухом, теплый, спокойный, почти отстраненный. — Потом прослежу, чтобы поминки прошли спокойно.

Повернулась на этот голос, такой раздражающий своей уверенностью. Тем, что словно знал, что будет лучше для меня, решал за меня.

— Нет, — ответила коротко и резко, обжигая его взглядом. Не ему решать, что мне делать дальше. Никому больше. Такое право имел только папа.

Роменский даже не моргнул.

— Если ты свалишься от усталости, — его голос оставался ровным и спокойным, словно он разговаривал не со взвинченной, истощенной девушкой, а с упрямым ребенком, — никому лучше не станет.

— Я сказала — нет, — отрезала я, отворачиваясь и давая понять, что разговор окончен.

А после вышла из-под его зонта и подошла к бабушке.

— Бабуль, — мой голос звучал ровно и тихо, не выдавая ни напряжения, ни усталости, ни боли. — Отвези маму домой. Ей нечего делать на поминках… Да и ты едва на ногах держишься.

Бабушка подняла на меня бесцветные от горя и слез глаза. Она не стала спорить, не пыталась возразить, не задала ни одного лишнего вопроса, просто молча кивнула. За последние несколько дней она словно сжалась, уменьшилась вдвое, превратилась в тень самой себя. Сухонькая, маленькая, измученная, но по-прежнему стойкая.

Несмотря ни на что.

Сил ей почти не хватало, но если бы не ее советы, я бы не справилась. Она держала нас так же, как всю жизнь делал папа. Без лишних слов, без истерик, просто тихо и уверенно помогала, направляла, поддерживала.