Книга Паутина, страница 19 – Весела Костадинова

Тромб.

Какой-то крошечный сгусток крови разрушил все.

Он вычеркнул папу из нашей жизни в один миг, в одно короткое мгновение, не дав ни прощального слова, ни возможности остановить неизбежное.

Я медленно провела пальцами по сухой, шероховатой бумаге.

Официальный вердикт.

Простой, холодный медицинский термин, которым можно объяснить, что случилось с человеком.

— Лиана… — в кабинет зашла бабушка, по-старушечьи шаркая ногами, зябко кутаясь в теплую шаль. Ее голос был тихим, усталым, но в нем все еще звучала забота, эта непоколебимая сила, которая держала нас обеих на плаву. — Тебе нужно поесть.

— Не хочу, бабушка, — ответила я, машинально зажигая лампу на столе. Теплый свет разлился по комнате, вырывая из тьмы ее маленькую, сгорбленную фигуру.

Я смотрела на нее и с болью понимала: бабушка сдает с каждым днем все сильнее. Ее плечи ссутулились, лицо осунулось, морщины стали глубже, а взгляд — еще более потухшим.

Моя боль была острой, злой, жгущей, как нож в груди.

Ее боль… Она была невыносимой.

Никто из родителей не заслужил хоронить своих детей.

Бабушка села в кресло напротив меня, туда, где обычно любила сидеть я, наблюдая за работой отца. Она молчала, но я всем своим существом чувствовала, что она пытается начать тяжелый разговор.

— Тебе нужны силы, — выдохнула она наконец, глядя на меня своими когда-то такими же серыми, как у меня, глазами. Теперь они почти потеряли цвет, став блеклыми, будто выгоревшими от боли.

— Знаю, — ответила я так же ровно, не отрывая взгляда от листа с заключением. — Меня тошнит.

— Естественная реакция организма на стресс, — мягко заметила бабушка, не осуждая, не заставляя, просто напоминая. — Адреналин и кортизол. Спазмы. Ты это тоже знаешь. Но есть необходимо.

— Знаешь… — я помолчала, стараясь подобрать слова, которые не ранили бы ни ее, ни меня. — Все эмоции можно объяснить биохимическими реакциями… Но легче от этого не становится, правда?

Бабушка отрицательно покачала головой.

— Нет, не становится, — тихо сказала она.

В этой простоте, в этой обнаженной правде было что-то невыносимо тяжелое.

— Как врач, могу назначить тебе седативные препараты, — продолжила она, чуть склонив голову, — но боль они тоже не лечат, родная.

Я смотрела на нее, и в первый раз за эти дни меня пронзил настоящий, парализующий страх. Не за себя. За нее.

Она замолчала, затем на мгновение зажмурила глаза, будто собираясь с духом.

— Только время, — закончила она наконец. — У меня… — ее голос едва дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Его почти не осталось.

Я напряглась, едва дыша.

— Но у тебя оно есть.

Эти слова отозвались ледяным эхом внутри меня. Бабушка не жаловалась, не драматизировала, не пыталась меня напугать. Она просто констатировала факт.

— Лиана, — продолжила она, — я стара. И я…. я не справлюсь без тебя. Твоя мама…. — она подняла глаза к высокому потолку, не зная, как сказать мне то, о чем я уже и сама догадалась.

Я тяжело опустила голову на сложенные на столе руки, сдерживая рвущиеся наружу рыдания.

— Бабуль…. Она же…. Не может быть, чтобы так….

— Ей нужно будет лечение, — ответила бабушка через силу. — Возможно довольно долгое.

Слова падали, как камни, утягивая меня все глубже в вязкую, неотвратимую правду.

— Возможно, — продолжила бабушка, — это всего лишь вопрос времени. Но человеческая психика настолько хрупка и неизведана, что никто нам с тобой никаких гарантий не даст. Клара сейчас…. Как ребенок. И присматривать за ней придется… как за ребенком.