Книга Паутина, страница 10 – Весела Костадинова

Разговор снова перешел в спокойное русло, но, на этот раз Роменский несколько раз останавливал свой взгляд на мне. Случайный, но пытливый, изучающий.

Я почувствовала, как внутри поднимается раздражение. Мне никогда не нравилось быть под чьим-то внимательным наблюдением, особенно таким… хладнокровным.

Поспешно встала, помогая маме собрать грязную посуду со стола, надеясь деликатно скрыться на кухне и перестать быть объектом внимания своего декана. Но когда я протянула руку за его тарелкой, он внезапно подал её мне, и его пальцы на мгновение едва ощутимо коснулись моей руки.

Касание было таким лёгким, что его можно было бы принять за случайность. Можно было бы, если бы не это короткое, почти застывшее мгновение.

Я резко подняла глаза, но Роменский уже спокойно убирал руку, будто ничего не произошло.

— Спасибо, — ровно сказала я.

— Не за что, — так же спокойно ответил он, его лицо оставалось совершенно непроницаемым.

На кухне, уже бросая тарелки в раковину, несколько раз беззвучно чертыхнулась. Вот уж никуда это все не годилось. Еще днем хихикала над Ленкой и ее восторженностью, а сейчас сама веду себя не лучше нее. Да, красивый мужчина, отец его уважает, значит есть за что. Но мне-то что с этого?

Люди, подобные Роменскому, недостатка внимания у женщин никогда не испытывали. Восхищаться таким издалека можно, восхищаемся же мы античными статуями или творениями Микеланджело. Но чувствовать что-то более серьезно — упаси бог. Вот только я всё ещё ощущала его случайное прикосновение, и это злило меня больше всего. С какой стати вообще об этом думать? Глупо, нелепо, ненужно. От раздражения я сжала губы и с силой провела губкой по тарелке, будто могла стереть этим ненужные мысли.

— Лиана, — сзади раздался недовольный голос мамы, — ты что, решила помыть посуду прямо сейчас?

— Нет… — пробурчала, кидая недомытую тарелку в раковину.

— Помоги мне с пирогом, — велела мама, доставая великолепное вишневое произведение искусства из холодильника. — Красивый мужчина, — шепнула она мне, нарезая пирог на части.

— Наш курятник будет в восторге, — ответила я, ловко перекладывая кусочки на блюдца.

— Вот ну что ты опять о других, а? — мама уперла руки в бока. — Ты о себе подумай!

— Мам, — я круто развернулась к ней, — ты вообще, что предлагаешь? Скрутить его, привязать к стулу, изнасиловать и заставить жениться? Ты вообще в своем уме или последнее время весь мозг на сериалы и любовные романы спустила? Срешься с папой по поводу и без, меня пытаешься сбагрить хоть за козла однорогого! Ты вообще в каком мире живешь? — раздражение последних дней внезапно вылилось в неконтролируемую злость.

— А ну-ка помолчи! — рыкнула на меня мама, яростно сверкая черными глазами. — Думаешь, тебе легко будет без мужчины в этом мире? Думаешь, все тебе на блюдце преподнесут? Думаешь, никто в университете не знает чья ты дочь?

— Что? — кровь бросилась мне в лицо.

Я смотрела на неё в полной растерянности, пытаясь понять, что именно она только что сказала.

— Там что, идиоты сидят? — фыркнула она, отворачиваясь и судя по всему уже сожалея о своей вспышке.

Да нет, идиотка тут только я.

Бросив на стол полотенце я стремительно вышла из кухни, чувствуя как в груди стучит сердце от злости. В большей степени на себя — ведь какой надо быть наивной дурой, чтобы считать, что смена фамилии хоть на что-то повлияет в этой деревне.