Книга Горянка, страница 118 – Весела Костадинова

Резнику стало по-настоящему дурно от понимания, что ждет Лию, если Ахмат сможет ее заполучить.

Она доверчиво положила голову ему на плечо, успокаиваясь, затихая. Он чуть-чуть пошевелился, отодвигаясь, набрасывая на себя одеяло так, чтобы не смутить ее, оберегая не только покой девушки, но и ее душу. Гладил рукой по волосам, борясь с собственными демонами внутри.

В квартире они прожили три дня. Три дня, которые слились в один долгий, мучительный кошмар. После почти трех месяцев заточения, невероятного напряжения всех сил, ее тело и психика окончательно сдали. Словно выжатый лимон, организм отказался бороться, обрушив на нее все подавленные болезни разом.

Сначала была просто лихорадка и озноб, вызванные простудой, а затем начался острый приступ цистита. Она лежала в постели, скрутившись калачиком, с горячей грелкой на животе, которая лишь на минуту приглушала режущую боль. От слабости и этого жгучего унижения она тихо поскуливала, кусая подушку, чтобы не кричать.

Даже самой дойти до туалета возможности не было — сломанная нога лишила ее подвижности. Андрей стал единственным средством опоры, передвижения, заставляя Лию мучительно гореть от стыда и собственной жалкости.

Но хуже физической боли были ночи. Лия возненавидела темноту, эту бездну, которая без конца и края рождала ужас. Ночные кошмары не давали покоя ни ей, ни Андрею. В ее снах Ахмат находил ее снова, и снова, и снова. Он методично, безжалостно убивал всех, кто был рядом: маму и Зарему в Москве, Светлану Анатольевну в Волгограде. Но самое страшное ждало ее в финале каждого кошмара — Андрей.

Андрея он убивал с особой, изощренной жестокостью. Всегда у нее на глазах, чтобы она видела последнюю агонию в его глазах, слышала хрип. И она просыпалась. Не сразу, а с надрывным, беззвучным криком, застрявшим в горле, вся в ледяном поту, трясущаяся в объятиях Резника, который и сам выглядел уставшим.

Днем даже самые простые, казалось бы, приятные вещи оборачивались новой волной горя. Аромат свежезаваренного кофе, который Андрей варил по утрам, хруст еще теплого круассана, вид аккуратных роллов, привезенных из суши-бара, — все это могло вызвать у Лии внезапный приступ слез. Эти запахи и вкусы были слишком нормальными, слишком из того мира, где не было страха и насилия, и их беззаботная обыденность становилась невыносимой. Она брала в руки подаренную Андреем шоколадку, и пальцы сами начинали дрожать — ведь совсем недавно единственной едой для нее национальные блюда, которые готовили сначала в доме Алиевых, а потом — старуха-управительница у Ахмата.

Когда Андрей мягко спросил не хочет ли она, чтобы он купил для нее что-то из косметики, Лия едва не сорвалась на крик, а потом, плача, сказала, что лучше воспользуется самым простым мылом и шампунем, которые принесла Маша, навещавшая их каждый день. Эти баночки пахли так обыденно, просто, что ничем не напоминали ей густой, удушливый аромат духов, который она чувствовала, когда Ахмат был рядом.

Но самым острым и болезненным счастьем стал первый разговор с матерью. После него Лия не могла успокоиться почти два часа. Она просто сидела, обхватив колени, и беззвучно плакала, не в силах поверить, что слышит этот родной, до боли знакомый голос, который она уже и надеялась услышать снова. Что она может просто протянуть руку и снова набрать номер. Она звонила раз пять подряд, не говоря ничего внятного, только чтобы в ответной трубке услышать тихое, полное любви и трепета: «Родная моя», «Доченька», «Солнышко, ты там как?». Каждое слово было бальзамом на израненную душу и одновременно — горьким напоминанием о той пропасти, через которую ей только предстояло перебраться. Слышала счастливый плач Заремы, приветы от которой передавала мама, но говорить с которой у Лии не было сил, слышала урчание их кота, когда мама держала его на коленях. И не могла поверить в это.