Книга Горянка, страница 119 – Весела Костадинова

Последней каплей, добившей ее окончательно, стали пришедшие утром на третий день месячные. Сильные, болезненные, до унижения физиологические, они одновременно принесли и странное, горькое освобождение — ее тело, наконец, начало восстанавливаться после перенесенного стресса, напоминая, что оно снова принадлежит только ей. Видимо пережитой стресс и насилие вызвали задержку, которую она приняла за беременность.

Но первая реакция была панической. Она захлопнулась в ванной на три часа, отчаянно отскребая следы с белья, не в силах вынести мысли, что Андрею снова пришлось видеть ее в таком состоянии — беспомощную, испачканную, униженную. Именно он, бледный от напряжения, на руках занес ее тогда под душ, и этот стыд ей не забыть никогда.

Теперь она боялась встретиться с ним взглядом. Боялась даже думать о нем, чувствуя, как с каждым часом прикипает к нему все сильнее. Ее отношение к Андрею было сродни ломке — мучительной, навязчивой, всепоглощающей. Каждое его прикосновение обжигало: когда он обнимал ее, она тонула в волне счастья, тут же отравленной горечью собственной недостойности; когда он успокаивал, жаждала раствориться в его силе и заботе, забыв о себе. Она избегала смотреть в его красивое, усталое, до мельчайших морщинок родное лицо, понимая, что никогда даже не предполагала в себе способности на такую всепоглощающую, болезненную зависимость.

И на фоне этого наката чувств лишь ярче вырисовывалась пропасть между ними. Он — воплощение силы и смелости, успешный адвокат, за плечами у которого спасенные жизни и выигранные дела. Его мир был полной противоположностью ее крошечной, разбитой вселенной. Его решимость оттеняла ее малодушие, его острый ум — ее растерянность, его ясные перспективы — ее грязь и ощущение использованности. Он был спасителем, а она — вечным должником, и этот долг висел на ней тяжким грузом.

— Лия, открой, — его голос прозвучал жестко. — Иначе к херам вынесу эту дверь — хозяйка спасибо не скажет.

— Уходи, — выдохнула она из-за двери, сидя под обжигающими струями душа и с остервенением намыливая кожу, пытаясь смыть вместе с грязью чувство унижения.

— Лия, я не шучу! Я сейчас выломаю дверь, а счет за ремонт выставлю тебе. — Он тяжело ударил ладонью по деревянной панели, заставив ее дрогнуть.

— Одним нолем в долгах больше — мне уже все равно! — крикнула она, и голос ее предательски дрогнул.

— Лия, я заберу тебя в рабство на три года, — он с размаху ударил в дверь плечом, — а работа моего личного секретаря — не самая простая и оплачиваемая должность! Ты меня слышишь?

— Да уйди ты! Отстань! Не лезь ко мне!

С треском вылетела заглушка, и дверь распахнулась, ударившись о стену. Завеса пара вырвалась из ванной.

В ярости Лия швырнула в него почти полный флакон шампуня. Андрей ловко уклонился, пластик глухо стукнулся о кафель. Прежде чем она успела еще что-то предпринять, он сдернул с крючка пушистый халат и набросил его на нее, словно сеть.

Она, ругаясь и рыдая от ярости, стыда и беспомощности, запуталась в длинных полах и рукавах. В этот момент Андрей шагнул вперед, обнял ее через толстую ткань и снова прижал к себе, погасив ее борьбу.

— Ну что ты… что ты, маленькая… — его голос смягчился, стал глухим от усталости.

— Уходи… пожалуйста… — ее просьба уже звучала как мольба, без прежнего огня.