Книга Горянка, страница 121 – Весела Костадинова

Могла ли она еще четыре месяца назад предположить, что одно лето способно рассечь жизнь на «до» и «после»? Что хрупкая нить ее собственной судьбы сплетется в такой тугой и кровоточащий узел, куда окажутся втянуты десятки людей?

Девушка тихо вздохнула, закрыла глаза и прижалась горячим лбом к холодной поверхности стекла, ища в его ледяном прикосновении хоть каплю облегчения.

В комнату бесшумно, тенью, проскользнула Зарема и неуверенно присела на край дивана.

— Лия, я там оладушки напекла, — тихо сказала она.

Тонкая, стройная, с внезапно проступившей в движениях змеиной грацией, Зарема сильно изменилась за эти месяцы. Из угловатой девушки-подростка она превратилась в тревожную, невероятно красивую молодую женщину. Ее темные глаза, казалось, вобрали в себя всю боль этого мира, и в их глубине таилась недетская, пугающая мудрость. Она училась, старалась быть полезной по дому — выходить из квартиры ей по-прежнему запрещалось. Алиевы не оставляли попыток найти сбежавшую дочь, и тень отца нависала над их новым убежищем дамокловым мечом. Зарема никогда не говорила, что сожалеет о побеге, но, когда разговор заходил о семье, ее губы сжимались в тонкую, упрямую ниточку, а в глазах плескалась непримиримая смесь боли, обиды и тихой, выжженной ненависти.

Особенно — после визита к гинекологу.

Если состояние самой Алии врач назвала «вполне удовлетворительным», сухо отметив, что «необратимых физических повреждений нет», то с Заремой все оказалось иначе. Когда дверь кабинета наконец открылась, и оттуда вышла она — бледная, как полотно, и мелко дрожащая, а следом за ней — доктор, Надя и Лия медленно поднялись с кресел. Им не нужно было слов — по одному только взгляду врача они поняли: дело обстоит куда хуже, чем они могли предположить.

— Что такое? — Надежда тут же взяла себя в руки и крепко сжала руку племянницы.

Врач, женщина с усталым и вдруг резко постаревшим лицом, замялась, а потом жестом пригласила всех троих обратно в свой кабинет. Дверь закрылась, отсекая стерильный, пахнущий антисептиком мир кабинета от шумного коридора частной клиники.

— Надежда Ивановна… Зарема Саидмурадовна дала разрешение на то, чтобы вы и Алия Руслановна знали правду. Дело всё в том, что… — Она снова запнулась, её пальцы бесцельно перебирали листок в медицинской карте. — Вы… знаете… Господи, я каждый день вижу разное, но я не знаю, как это сказать! — Врач закрыла лицо ладонью на мгновение, словно собираясь с мыслями, и покачала головой. — Зареме… в детстве… ей сделали калечащую операцию на половых органах. Так называемое «женское обрезание», — выдавила она наконец, и эти слова повисли в воздухе тяжелым, ядовитым паром.

Надежда стала серой, как пепел. В лицо Лии ударила волна такого жгучего, животного жара, что на секунду перехватило дыхание. Это была ненависть — чистая, примитивная, слепая. Зарема, до этого сидевшая с каменным лицом, содрогнулась и, закрыв лицо ладошками, разрыдалась — тихо, безнадежно.

— Насколько… — только и выдавила Надежда, ее голос был хриплым и чужим. — Насколько… сильно?

— Очень, — прошептала врач, глядя в стол, будто находя в его деревянной столешнице ответы на несправедливость мира. — Второй тип. Отсюда и все ее проблемы по гинекологической части… хронические воспаления, спайки, вероятные сложности в будущем… — Она не выдержала, резко вскочила со стула, отворачиваясь к окну. — Что за звери делают такое с собственными детьми?!