Книга Горянка, страница 105 – Весела Костадинова

— Не сейчас… — едва слышно прошептала девушка. — Она услышит, что я плачу…

Мужчина согласно кивнул, снова обнимая ее, позволяя выплакаться, успокаивая.

Сидели долго, очень долго, солнце полностью село за горы, погрузив кабинет во мрак, освещаемый только лунным светом.

Ахмат бережно поднял жену на руки.

— Тебе нужно в душ, Лия, — прошептал на ухо. — Иди, ложись спать. Я встану очень рано, не буду тебя тревожить. И приеду поздно, девочка моя. Не жди завтра ночью. Я вернусь к тебе, моя девочка, моя проигравшая, выигравшая гордячка.

Поцеловал в губы и отпустил от себя.

Алия повиновалась, на ватных ногах прошла в душ.

Вымылась, вытерлась, легла в теплую постель.

В душе ее больше не существовало. Лия — умерла. А надежда была ложной и пустой.

Первый раз перед глазами не встало лицо Андрея. Она не имела права больше даже думать о нем, касаться его образа своими грязными мыслями, потому что только что лишилась души.

Она стояла на краю обрыва, подставляя лицо солнцу. Легкий горный ветер трепал пряди волос, касался щек, пах травой, камнем и водой. Это место — узкая площадка, выложенная плоскими серыми плитами, — находилось в двух шагах от дома Ахмата и давно стало для Лии единственным убежищем, точкой, где можно было дышать без страха. Внизу, в расщелине, между черных скал, гремела река: полноводная, живая, она клокотала, разбиваясь о камни, и бежала дальше, вниз, теряясь где-то за поворотом ущелья. На солнце вода играла бликами, ослепительно блестела, и Лия, стоя над этой бездной, могла часами смотреть вглубь, не думая ни о чем.

Дом Ахмата, стоявший чуть выше, был таким же величественным и неприступным, как и сам его хозяин. Каменные стены — серый гранит с вкраплениями светлого мрамора — поднимались над склоном, сливаясь с горой, будто его не строили, а вырубали прямо из скалы. Крыша — темный шифер, высокий конек, широкие балконы, резные перила из старого дуба. Окна — огромные, панорамные, с тяжелыми ставнями, защищающими дом от зимних ветров и чужих взглядов.

С одной стороны — внутренний двор с конюшней, где всегда стояли несколько лошадей; с другой — каменная лестница, уходящая вниз к узкой тропе, ведущей к реке. Вдоль ограды — камеры, датчики движения, почти незаметные на фоне листвы. По периметру — два поста охраны: один у ворот, другой на верхней площадке, ближе к обрыву. Днем охранники были почти незаметны, но ночью во дворе горели прожекторы, а у ворот дежурил вооружённый человек.

Ахмат уехал до рассвета, как и говорил. В доме, кроме неё, осталась охрана и пожилая женщина — управительница, строгая, немногословная, с лицом, на котором всё было сказано годами молчания. За три недели Лия слышала от неё не больше десятка фраз — сухих, формальных, без попытки сблизиться. Женщина чётко давала понять: в этом доме только один хозяин, и его слово — закон.

Лия не спорила. Не пыталась ничего менять. Она могла бы — чувствовала это, знала, что Ахмат позволил бы ей чуть больше, если бы она проявила инициативу, особенно сейчас. Но не хотела. Не видела смысла. Её не интересовала власть над домом, слугами или даже над собой.

Она до сих пор ощущала на себе его руки, крепко обнимающие ее за плечи всю ночь. После того, что произошло в его кабинете, он еще долго работал, лежа в кровати она слышала его переговоры по телефону. В его речи не было ни раздражения, ни усталости, но в нем отчетливо слышались другие ноты — счастливые, что ли... а после пришел и лег рядом с ней. Думая, что она спит — обнял, что-то прошептал на родном языке — мягко, нежно, звуки, в которых слышалось обещание и клятва, но ни одного слова Лия не поняла. Только тон. В нём было слишком много тепла, слишком много чувства, и от этого становилось страшнее, чем от грубости. Он не стал будить её, не потребовал ничего, просто держал, прижимая к себе, целовал в волосы, пока его дыхание не выровнялось и не стало глубоким, тяжёлым. Он спал спокойно, как человек, который уверен, что победил.