Книга От любви до пепла, страница 110 – Анель Ромазова

Исподлобья лицезрею этот перфоманс, и не могу сдержать кривой ухмылки, ползущей по моему лицу. Да и не хочу.

Его визит немного не вписывается в мои планы, но их же всегда можно скорректировать.

Стоцкий не моргает.

В принципе, всю выразительность пренебрежением гасит. Очень ясно изображает, как страдают его амбиции в дерьмовой ментовке.

Естественный и единственный позыв — вцепиться ему в горло, перекрыть ему кислород и наблюдать как он корчится. Предполагал, что наша встреча не за горами. А тут эффектно и неожиданно.

Планирую остаться бескомпромиссным и при своем мнении, но по тому, как шкалит давление и по злобе растаскивает, спокойное равнодушие мне не светит.

Смотрю и жду первого хода.

— Наручники снять? — спрашивает перед уходом охрана.

— Нет, спасибо, — отпечатывает папаша. Ссыт, что я его как при прошлой встрече «поприветствую». И не зря. Чуханы за стеной, вряд ли мне помешают. Быстрота и ловкость отточены улицей. Так что, он не то крякнуть, не вздохнуть не успеет. Невольно рыпаюсь, когда он двумя руками на стол опирается, аккурат у меня над лицом зависает, — Здравствуй, Тимур, Не хотелось бы разговаривать в таком месте. и при таких обстоятельствах, — толкает речь со всем пафосом не доказанного аристократизма.

— А я тебя и не звал, для разговоров, — перебиваю и рублю с притупленной яростью.

Я сижу, а он стоит по другую сторону стола. Как-то такое расположение напрягает.

— Сразу озвучу позицию, чтобы исключить недопонимание. Аду, в ее действиях, я не оправдываю. Да и ты, по — моему, за все поквитался. Пора бы уже отпустить и жить своей жизнью.

— С Адой мы вопрос закрыли, но есть еще ты, — пускаю ответный бумеранг. Интересно, чем отобьет.

— А я тебя прощаю за все, — хмыкаю в ответ. Сегодня не воскресенье, с чего бы это. Хмурит брови. Да и весь, как таджикский урюк кривится, — Вину свою давным — давно искупил, можно сказать, своими руками закапывая каждый твой труп. И этот закапаю, но думаю этого достаточно. Ника последняя. Остановись! Помогать больше не стану, — цедит все более зло.

Откровение как шокирует, так и выносит злость на новый уровень. Так себя чувствуешь, когда одной рукой тебя гладят, а вот другой со всей жестокостью в спине нож проворачивают.

— То есть, когда ты мои документы менял на документы Матвея. Ты мне помогал, — лютым сарказмом его обливаю. Обтекает, продолжая так же прицельно, взглядом у меня в черепе ковыряться. Что там ищет. Там, кроме ненависти и презрения к его персоне, иного не найдет.

— По — другому прикрыть убийство, было не возможно. Или ты хотел сгнить в камере? Так скажи, вернем время вспять. Улики как скрыли, так и обнаружить могут.

Вот оно как. Шантажом Герман Эмильевич не брезгует, значит.

— Да нет, спасибо, я уже планами обзавелся на ближайшее будущее, — располагаюсь поудобней. Морщусь не получая никакого удовлетворения

— К матери у тебя претензий нет, как я понимаю, — с чего-то вдруг перескакивает, на другую засохшую ветку родового древа.

Мать. Отдельный организм в нашей гнилой ячейке. Живет в Питере. Строит карьеру, не обременяя себя наличием детей. И ее существование, на моем эмоциональном фоне, никак не отражается. Стерильная баба — вот и вся моя ей характеристика.

— У меня и к тебе претензий не было, пока вы с Адой не отобрали у меня семью, — не вижу смысла молчать. Он все равно атрофированной душой не допрет, о чем я.