Книга Шара, страница 21 – София Осман

Родик, я ненавижу врать; для меня ложь губительна. Вранье разжигает меня, я знаю и презираю в себе эту склонность.

Как только я начинаю врать, мне кажется, что более я не смогу остановиться и погрязну в выдумке и пороках навсегда.

Я никогда не был образцом безгрешности и сейчас не веду праведной жизни, но как только перестаю слышать в себе Бога, то бросаю всё и стараюсь вернуть свет всеми известными мне способами.

Извини за словоохотливость, но ты должен знать, что было со мной, когда Эстер, опершись на мое колено, подступилась к моей шее так близко, что если бы она умела излучать огонь, то выжгла бы всю мою левую половину.

Дыша коньячным воздухом, подогретым ее пылающим нутром, она рассказала следующее: графиня родилась во Франции, там же и училась, затем стала женой некоего благородного месье, от которого сбежала четыре года назад, поскольку он оказался безжалостным тираном.

Имя Сашиного мужа баронесса не назвала, но при упоминании о нем учащенно задышала, по всей вероятности для того, чтобы я понял всё об исключительном положении и статусе, оправдывающем его бессердечие к жене. Хотя я могу и ошибиться, потому как Моладина характерно вздыхала всё то время, пока находилась поблизости. Это меня очень тревожило, ведь ее солидный возраст мог самым неожиданным образом проявиться спонтанным недомоганием. Поначалу я и правда усмотрел в ее частых вздохах сердечный недуг, и уже начал предполагать, как стану объясняться, если баронесса вздумает при мне потерять сознание или того хуже. Признаюсь, мне сделалось страшно – я попросил распахнуть окно, начал обмахиваться веером так, чтобы обратный поток достигал ее шеи и щек, оттенок которых напоминал мне свеклу, пугая еще больше. Но она начала хохотать и велела перестать беспокоиться, добавив, что моя тревога перед ожидающими нас волнительными моментами – это очень мило, хотя, признаюсь, я до сих пор так и не понял, что она имела в виду.

Собравшись с духом и отмахнув все мрачные видения относительно ее болезни, я напомнил Эстер о Саше, чем, как мне показалось, ее разозлил.

Супруг Саши, говоря коротко, оказался лютым извергом и издевался над бедной женщиной несколько лет, пока той не удалось сбежать в Россию. Я спросил и о матери Александры, о ее внешности и местонахождении. В ответ баронесса неожиданно заплакала. Вид ее сделался так жалок, что мне ничего не осталось, кроме как дать ей свой платок.

Баронесса прикоснулась к моей руке со словами: «Илья Александрович, Вы так мужественны и одновременно ласковы! Утрите же мои слезы, а еще лучше успокойте мою душу!»

Я не сразу понял, о чем она толкует, но, когда баронесса взяла мою руку и провела шелковой тканью по своим щекам, а затем опустила ее себе в декольте со словами «Туда накапало», сомнений не осталось.

Рука моя онемела, сделалась деревянной, чужой, я весь покрылся лихорадочным потом, и, только когда выдернул ее из узких крепких ладошек баронессы с нанизанными на каждый палец сверкающими перстнями, мне сделалось легче, жар отступил и в руке восстановилось кровообращение. Я соврал про платок, сказав, что недавно утирался им сам, а поскольку подхватил простуду, то не хотел бы распространять микробы в такие нежные места.

И пока она не сообразила взамен предложить мне свой платок, мне удалось вернуть тему разговора в нужное русло.