Книга Шара, страница 19 – София Осман

Надеюсь, что еще не поздно всё исправить. Я винюсь за каждое написанное похотливое слово и за то, что пошлостью омрачал Ваши светлые мысли о жизни и любви. Моя душа отравлена удовольствиями, а, как известно, для спасения нужна телесная скорбь, поэтому я предписал себе молитву и пост.

Я вернусь к Вам другим.

С любовью, преданный и тоскующий Родион.

Граф.

Обратиться к Богу – самое верное решение из всех, что у Вас были. Лучшего времени, чем любое, для этого не существует. Я слышу в этом порыве истинное веление души. Поделившись намерением, Вы вновь меня вовлекли в события своей жизни, наделяя правом подсказать.

Пока будете добираться до Волхова, у Вас появится время поразмышлять: не замыкайтесь на мне, вспомните, как еще Вы грешили за свою насыщенную жизнь. Уверена, что священные заповеди нарушены не только в рукописных практиках и не только со мной.

Вы легко употребляете безнравственные слова и слишком просто подбираете к ним синонимы, что заставляет думать о тесном Вашем контакте с непристойной лексикой.

Перечитывая растленные тексты, догадываюсь: Ваши письма – не придумка, в них Ваше мировоззрение. Записки эти – образец поведения порочного человека, чей аморальный опыт диктует и нечистое словоприменение.

Ваша природная авантюрность требует бесстыдного поведения, а врожденный темперамент и азарт – решительных, волевых действий.

Если бы мы жили лет тридцать назад, во времена крепостничества, я бы посчитала Вас необразованным дворянином с именем «самодур». В те времена распутство было обычным делом – иначе никто не жил, другого не знали, да и откуда бы им было о морали знать – никто о том не рассуждал и не показывал, что можно жить с миром.

Пусть даже и законом запрещались такие дела, но кто тот закон слушал? Да и не наказывали за такое – и пороли тогда и таскали и собак травили, а уж о других делал промолчу. Для них, далеких от просвещения и знаний, душевная гниль была понятной и, пожалуй, единственно возможной, оттого, что кроме грязных потех, им было нечем заняться, а стыдиться их – считалось неприличным.

Наши времена – эпоха подлинного Просвещения, развития светских школ и философской мысли; жить сейчас прошлым невежеством непристойно и дико.

Потому-то я и советую записать все, что вспомните. Я доподлинно знаю, как легко растеряться в исповеди. Вам следует помнить: одним раскаянием не изменить ни настоящего, ни прошлого. Но дождитесь слов Тихона, ведь речи старца отыщут живой отклик в сердце и навсегда изменят его облик, приблизив к божественному совершенству.

Мне заранее любопытно, чем для Вас обернется это приключение. Прошу по приезду рассказать мне как о самой встрече и ее последствиях, так и обо всех происшествиях по дороге, ведь известно, что на пути к Богу вокруг путника возбуждается нечистое, мешая исполнить задуманное.

С уважением, графиня Добронравова.

Здравствуй, Сашенька.

Возвращаться в Петербург не велю. Велю оставаться и наслаждаться деревенской жизнью: черпать силы и вдохновение в простоте, тишине и уединении.

Подобный отдых – вовсе не ссылка, как Вы изволили выразиться. Вы еще слишком молоды и не понимаете ценности безмолвия. Когда-нибудь Вы вспомните уединение и назовете отдых в глухой провинции прекрасной порой, а возвращаясь в мыслях в «ненавистную» деревеньку, станете выискивать в этих воспоминаниях прекрасное затишье.