Книга Продана, страница 227 – Фиона Марухнич

— Кассиан… я тебя когда-нибудь убью… чёрт… я думала, умру, пока… пока ты там геройствовал… я серьёзно, я убью тебя когда-нибудь, — шепчет она злобно, перебивая меня, продолжая сжимать так крепко, что, наверное, и вправду задушит к чертям.

Её руки блуждают по моему телу, по спине, вызывая мурашки на коже. Я сам не в силах оторваться от неё… блуждаю по её телу, проверяя, всё ли с ней в порядке, но кажется… её ничего не задело. Её руки задевают моё плечо, пробитое пулей, и раненную грудь от стекла, от чего я непроизвольно вздрагиваю, не ожидая ощутить боль.

— Ты ранен, чёрт возьми, Кассиан, — она отстраняется, поднимая руку, красную от моей крови.

Её лицо полно потрясения и ужаса, словно я сейчас рухну замертво в ту же секунду и пора готовить мне гроб. Не могу сдержаться от чёрного юмора.

Перехватываю её руку и целую костяшки пальцев, смотря на свою маленькую лису с таким выражением, словно я уже готов писать завещание.

— Когда родится наш сын, скажи ему, что я безумно любил его и его мать, что они самое дорогое, что было в моей жизни, — улыбаюсь ей, не отводя взгляда.

Она смотрит на меня так, словно я действительно исчезну в один момент. Чёрт… ну почему я снова хочу трахнуть её, даже в таком состоянии? Член давно окаменел в брюках. Кажется… она хочет сделать меня своим рабом, хотя… я давно уже её раб.

— И позаботься о Кэлли, лисёнок, ты будешь для неё лучшей матерью, чем Сильвия.

Милана выхватывает руку и запускает ладонью мне прямо в лоб. Не больно, конечно, но ощутимо. Её голубые глаза, в которых я постоянно тону, просто мечут молнии. Если этим она намерена меня убить, этим взглядом, то, пожалуй, ей бы ещё немного постараться, и эти молнии превратятся в копья и пронзят меня.

— Кассиан, ты настоящий придурок. Чёрт, ты себе не представляешь, что только не проносилось в моей голове за это время, а ты шутишь, да? Ты как обычно шутишь? Да я каждую секунду боялась за твою жизнь, идиот… ты… ты понимаешь, что… чёрт… да пошёл ты…

Она пытается вырваться, но я не даю ей этого, прижимая к себе. Милана упорно сопротивляется, сжимает губы, глаза блестят от слёз, и она выглядит такой чертовски милой, такой чертовски очаровательной, самой лучшей… нереальной…

— И почему маленькая лисичка так волновалась? — мурлычу я, не в силах оторваться от неё.

Хочу услышать эти слова, услышать от неё, что она без ума от меня, что эта дикая лиса любит меня, ведь я чувствую это в каждом её вздохе… я знаю это… но мне нужно, чтобы она сказала мне это сама.

— А то ты не знаешь… — вздыхает она, отворачиваясь, чтобы не смотреть мне в глаза, но я настойчиво поворачиваю её голову к себе, сжимая подбородок, не давая отвести взгляда.

— Скажи… маленькая лисичка, что ты чувствуешь ко мне? — я смотрю ей в глаза и жду… жду, когда она скажет эти слова.

— Я люблю тебя, придурок, — отвечает она наконец, и слёзы таки проливаются у неё из глаз. Кажется, от этого она злится ещё больше, сердито вытирая их ладонью. Затем добавляет: — И ненавижу тебя за то, что ты меня сделал такой… слюнтяйкой…

Господи… разве можно назвать эту валькирию слюнтяйкой? Ни за что!

— Ты самый храбрый и самый боевой лисёнок, которого я видел, — шепчу я, и больше не в силах сдерживаться, впиваюсь в её губы жадным поцелуем.