Книга Продана, страница 15 – Фиона Марухнич

— Отец… — говорю я, и слова застревают в горле. — Отец избил маму до полусмерти… и я не знаю… сможет ли она оправиться…

Страх ледяной хваткой сдавливает горло, отнимая воздух. Я сильнее прижимаюсь к брату, словно в его объятьях смогу найти утешение, но это не так. Ничего меня не утешит. Никакие объятия Дэйва не смогут стереть из моей памяти окровавленную маму, холодный, ненавидящий взгляд отца, парализующий страх. Кажется, мир вокруг рухнул, и мы остались одни, беспомощные, в руинах нашей прежней жизни.

Повисла тишина, густая и давящая, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Алекс и моим собственным надрывным всхлипом. Затем тишину разорвал звук открывающейся двери. Мы оторвались друг от друга. В дверном проёме стояли врачи. Их лица… их лица были бесстрастными, но в глазах читалось скорбное сочувствие, от которого становилось ещё хуже. Они избегали нашего взгляда.

Врачи внесли носилки. Движения их были отточенными, профессиональными и от этого ещё более пугающими. Они действовали так, словно всё это было привычной, рутинной процедурой. Словно каждый день они сталкивались с подобным насилием, с подобной трагедией.

Они переложили маму на носилки. Она была безвольная, как сломанная кукла, как пустая оболочка. Прежняя мама, сильная и красивая, исчезла, оставив лишь жалкое подобие себя. Её тело было таким хрупким, таким неживым, что казалось, будто она вот-вот рассыплется в прах.

Затем произошло то, чего я боялась больше всего. Один из врачей взял белоснежную ткань и медленно, с какой-то зловещей торжественностью, накрыл ею маму. Сначала ноги, потом тело, и наконец… лицо. Последний кусочек мамы, который я могла видеть, был скрыт под этой белой пеленой. Мир померк, и я поняла, что это значит. Мамы больше нет. Она умерла.

В моей душе словно что-то сломалось. Вся та боль, весь тот страх, всё то отчаяние, которое я сдерживала, вырвалось наружу. Я увидела комнату. Кровь… повсюду была кровь. На на полу, на кровати, даже га стене. Её было так много...

Мир перевернулся. Тошнота подступила к горлу, сдавливая его, не давая дышать. Меня затрясло. Я содрогнулась и меня вырвало. Снова и снова. Желудок выворачивало наизнанку, извергая всё, что было внутри.

Я слышала звуки вокруг себя, но не могла их разобрать. Я слышала дикий, нечеловеческий вопль Дэйва. Он был полон боли, ярости, отчаяния. Слышала истерику Алекс, её плач стал каким-то неистовым, безудержным. Но я не могла пошевелиться. Не могла ничего сделать. Кажется, мой желудок никогда не успокоится, он просто хотел вырвать самого себя, вырвать всю боль, весь ужас, который терзал мою душу.

Сквозь пелену тошноты и ужаса я услышала слова Дэйва. Его голос дрожал от ненависти, от неконтролируемой ярости. Слова были произнесены глухо, сдавленно, но каждое из них врезалось в мою память.

— Он… поплатится… за… всё!

Пятнадцать лет назад

Золотой свет просачивается сквозь алые, тяжёлые шторы, заливая солнечными зайчиками наш обеденный зал. Этот утренний ритуал — святое. Каким бы безумным ни был Бруклин за крепостными стенами нашего дома, здесь, внутри, царит безмятежность.

Вдыхаю аромат свежей выпечки и крепкого кофе. Пахнет безопасностью, пахнет домом. Наш дом — настоящий дворец. Отец не жалеет средств на роскошь. Мраморные колонны, хрустальные люстры, картины старых мастеров — всё кричит о власти и влиянии Себастьяна Росси. Это его мир, его правила. И я надеюсь, что однажды он станет моим.