Книга Продана, страница 17 – Фиона Марухнич

— Мы сегодня покатаемся на горке? — её умоляющие глаза расширяются ещё больше. Элеоноре жутко не хватает внимания родителей, мы это понимаем, но, к сожалению, у нас у всех свои заботы, а мать… Мать не привыкла выражать нежность и признание. Единственное, что она считает важным — рождение наследника, что она уже выполнила с лихвой, а любить и дарить ласку кому-то она не собиралась. Их брак с отцом был тоже по расчёту, для укрепления власти, поэтому… это было закономерно. Но видеть, как Элли тянется к родителям, а получает лишь холодность, больно.

— Элли, прости, солнышко, но сегодня очень много дел, давай в другой раз, хорошо? — отвечает отец, и нежно касается её щеки. В этом жесте есть тепло и любовь, но его катастрофически мало.

Элли вздыхает, и садится за стол, рядом с нами. На её лице читается разочарование. Я сжимаю кулаки под столом. Ненавижу, когда ей грустно. Я поймал её взгляд, подмигнул и показал жестом, что после завтрака я отведу её покататься на горке. На её лице расцвела счастливая улыбка, и мне стало немного легче.

Наконец-то, формальный семейный завтрак закончился. Отец встал со стола и, глядя на меня, сказал:

— Выходи в сад, я спущусь к тебе через десять минут, хорошо?

Я встречаю взгляд отца и киваю. Он всё понял. И, встав со стола, отец выходит, пожелав всем хорошего дня — очередная формальность. Элли провожает его взглядом и тихо вздыхает, спрыгивая со стула.

— Элли, милая, спускайся в учебный зал, тебя уже ждёт синьор Алессандро, — произносит мать, даже не удостоив дочь взглядом. Имя учителя рисования звучит вычурно, как всегда. "Алессандро Бруно" — он скорее получит прозвище "Кисть Дьявола", чем просто синьор.

— Хорошо, мама, — кивает Элли и уходит.

Ко мне поворачивается мать, мои губы непроизвольно кривятся в ехидной ухмылке, но я беру себя в руки. Мне нужно выдержать очередную порцию недовольства.

— Кассиан, дорогой… — опять этот тон, он режет мои уши, слишком приторный, как патока, а сладкое я не люблю. — На последнем приёме ты себя вёл не слишком вежливо с Иларией Кастеллано. Она что, недостаточно красива для тебя, сын?

Мать подходит ко мне ближе и берёт за руку. Зачем это? К чему? Я пытаюсь взять себя в руки, чтобы не вестись на подобные манипуляции. Только её слёз мне сейчас не хватало. Ненавижу, когда кто-то пытается на меня надавить. Это не тот способ, который может заставить меня передумать.

— Она скучная, — коротко произношу я, пытаясь сдержать раздражение. — Не вызывает никаких эмоций… нет никакого азарта, пресная… — я выдыхаю, смотря матери прямо в глаза. — Слишком предсказуемая, хотя признаться, её тело то, что надо. В самый раз для того, чтобы я её, как следует, трахнул и, возможно, обзавёлся наследником, которого вы так жаждете.

Всё-таки раздражение проскальзывает в моих словах, и мои губы растягиваются в презрительной ухмылке. Я наслаждаюсь тем, как от моей прямолинейности у матери вздуваются жилки на шее. Замечательно. Трахнуть я могу её и просто так, для этого не обязательно жениться.

— Кассиан, что ты такое говоришь? — её возмущённый тон ещё больше вызывает во мне раздражение. Ну сколько можно? Когда она злится, её голос становится похожим на ультразвук, она впадает в такую истерику, что её хочется закрыть в подвале. Я не знаю, как отец это терпит. У него явно стальные нервы.